Глава 15

Было хорошо за полдень, когда Устинья, едва держась на ногах от усталости, пробралась к шалашу. Парни спали мертвым сном, даже не заметили, как Куприян перетащил их в тень березы, чтобы солнце не сожгло. Увидев это, Устинья замахала рукой, и из зарослей показался Демка. Он был одет, но порты и рубаха висели на нем клочьями – где порвано по швам, где прямо по ткани. Куприян только руками развел в молчаливом изумлении. Коротко пошептавшись с дядькой, Устинья ушла в шалаш и рухнула на свое место. Они с Демкой пошли сначала на Звон-гору; там он велел ей ждать у подножия и на площадку ночной битвы отправился сам. Вернулся, кривя лицо. «Жила – все». Свою одежду принес в охапке и кое-как натянул, хотя этим тряпьем сейчас побрезговало бы и приличное чучело на гороховом поле. Потом вокруг озера побрели к Теплой горе. Устинья, как ни крепилась, переставляла ноги все медленнее. Видя, что она теряет сознание на ходу, Демка вдруг подхватил ее под коленки и вскинул на плечо. Устинья только охнула, но даже возражать уже не могла. Кажется, остаток пути она проспала, несмотря на неудобное положение. Демка спустил ее на землю только перед самым шалашом, чтобы она разведала, можно ли ему показаться.

– Они не вспомнят, – сказал Куприян, когда Демка повалился возле него в тени. – И спать будут еще долго. Скажешь потом, что тебя упыри подрали, – поверят.

– Меня-то что. Если наш клад еще во всякий сор не превратился, я рубах себе хоть десять новых заведу. А вот Жила… Надобно наших орлов будить, ладить какие есть носилки и идти его забирать, пока лисицы не погрызли. Да и жара…

Устинья все спала, даже не заметила, что на какое-то время оставалась у Теплой горы одна, не считая пасущейся Соловейки. Куприян поднял парней и повел их на Звон-гору. Тело Жилы принесли, накрыв еловыми лапами. Так же сгрузили на телегу. Решили, что Домачка повезет его в Сумежье – он с его вывихнутой рукой все равно был не работник. О кладе ему велели молчать – успеет еще похвастаться. А прочие остались. События жуткой ночи лишь подтолкнули к тому, чтобы как можно скорее отыскать колокол и избавить волость от гостей из Черного болота.

Когда Устинья вечером проснулась, парни, не сговариваясь, ни словом ей не обмолвились о той груде гнилых костей, какая теперь валяется на поляне, где она слушала колокол, – остатки десятка разорванных упырей. Пока не стемнело, она зашила Демкины порты и рубаху – нужный приклад у нее был с собой, – и ватага, с убылью в два человека, провела вечер в тишине и тайной тревоге. Но, кроме Домачки, никто не запросился обратно к жилью. Сегодня все еще были слишком утомлены душой и телом, чтобы что-то предпринимать, но завтра поиски необходимо продолжить: это понимали все.

– Не боитесь, парни? – спросил Куприян, пока запрягал Соловейку в телегу с мертвым телом.

– Отож! – за всех ответил Ермола.

– Так может, домой?

Молчание.

– Пусть другой кто колокол поищет, с упырями… А?

– Кто? – хмуро ответил Гордята. – Мать моя старуха? Коли мы здесь перед ними отступим, они к нам домой придут. Чай, дорогу знают, сволочи.

– Уж ск-кольк раз п-приходили, – добавил Сбыня. Заикание его стало легче, но не ушло совсем. – При Игоре еще…

– А на Шелонь литва являлась сызнова, и десяти лет не прошло, – добавил Воята. – Уж могли бы запомнить, что нет им на Руси счастья-доли и не будет никогда!

– Как там дед пел, – вспомнил Гордята, – многие на Святую Русь езживали, да никто со Святой Руси счастлив не выезживал? Живых мало – мертвяки полезли. Нет уж. Не уйду, пока колокол не сыщу.

– Игорь уп-правился с ними, и мы управимся! – поддержал Сбыня. – Н-недаром же у нас во всякой деревне по волости от его витязей род ведут. Да, Ермола?

– Отож!

– Аще Бог с нами, никто же на ны… – негромко повторил Воята.

И это тоже – совершенная любовь, дающая совершенную храбрость, подумала Устинья. К кому любовь? К Богу? К земле родной? К роду своему – покойным дедам и будущим внукам? Ко всем добрым людям русским? Бог ли есть родина, родина ли есть Бог, – Устинья не могла сейчас разделить их, но знала, что их неразрывное единство дает силу и уничтожает страх. Растворяет даже саму мысль отступить со своей заставы. Даже если бы упыри разорвали ее той ночью, разорвали бы всех их – ведь то единство Бога, рода, родины и русского человека останется неизменным и вечным.

А утром Соловейка вернулась с той же телегой, и теперь в ней сидели Тихоля, один из зятьев Параскевы, и Несдич – приятель Сбыни, пару лет женатый молодец, с круглым, покрытым веснушками лицом, деловитый и основательный.

– Парней никого не пустили бабы, – пояснили они. – Середея своих двояков чуть не ухватом назад в избу загнала: куда, мол, навострились, упырям в зубы…

– А вы что же?

– А мы чай не отроки, сами себе хозяева. Там вам народ собрал припасов каких, а тебе, Демка, – Тихоля выложил из телеги узел, – теща моя с Мавроньей пожитков прислали, а то, говорят, тебя упыри подрали, ты тут голый сидишь!

* * *

Точно теперь зная, где нужная гора, на поиски отправились в то же утро, когда приехали Тихоля и Несдич. Устинью оставили у шалаша варить уху к обеду. Демка, одетый во все новое, отдал ей свою старую одежду на ветошки, мыть котел. Даже подмигнул: экий я теперь щеголь! Ничего щегольского не было в простой рубахе из плотного, отбеленного копопляного полотна и таких же портах, но Демка нечасто видел обновки. Устинья слегка улыбнулась: о кладе, который даст ему возможность нарядиться боярином, он, кажется, вовсе и не помнил. Правда, для нее самой клад тоже ничего не изменил. Время ли мечтать о боярском платье с жемчужными опястьями! И даже не упыри ее тревожили. Если к ним с Демкой былое согласие не вернется, для кого ей будет наряжаться? В монастыре цветного платья не носят…

Ходить на Звон-гору ночью, искать свечение и слушать подземный колокол никого больше не тянуло, это средство оставили на самый край. Освобожденные ключи за несколько дней смыли песок и глину, выгладили себе удобное русло и теперь весело играли прозрачными струями над камешками, устремляясь в озеро. Воята прикинул: если набрать из ключей воды, куда удобнее с ней идти по склонам? Нашли несколько мест, где даже старый человек мог бы подняться, и стали отыскивать что-нибудь, похожее на остатки пещеры.

– Только если там не пещера была, а избушка, – сказал Тихоля, – то шиш теперь найдешь. За двести лет от нее и трухи не осталось.

– Все же говорят – пещера была!

– Говорят, что кур доят!

– В избе у него была печь, – сказал Демка. – Не одними же молитвами он зимой грелся. Печь останется.

– Да поди ее найди в этих дебрях!

Хватаясь за кусты, отыскивая опору для ног в торчащих корнях, Воята медленно поднимался по довольно крутому склону. Щуп он использовал как посох, заодно проверяя, нет ли где под слоем мха и листвы рыхлой земли. Думал: не мог старец по такой крутизне лазить. Хотя Панфирий, когда поселился здесь, был зрелым, но не старым еще мужчиной. Старцем он стал потом, после того как тридцать лет в своей пещерке прожил. Местные предания говорили, сто, но Воята видел собственноручную запись Панфирия в греческой Псалтири. Может, у него были в склоне вырезаны ступеньки, может, даже с дощечками от грязи, но за двести лет все это смыло дождями и выгладило.

Щуп задел под кустом что-то твердое – судя по звуку, камень. Воята заглянул – из-под сорванного щупом клочка мха торчал край чего-то черного. Насторожился: черных камней здесь нет, все серый известняк. Черное – это старый уголь, а уголь – это огонь…

Наклонившись, Воята полез по куст, щупом очистил находку от мха. Это был довольно крупный, с два Воятиных кулака, кусок известняка, наполовину вросший в землю и явно обожженный сверху.

Сердце застучало. Мало ли кто жег здесь костер, и все же проверить было надо.

Основательней забравшись под куст, Воята стал чистить землю от мха и листьев. Его азарт несколько напоминал тот, как найдешь хороший гриб-боровик и лихорадочно шаришь вокруг: должны же быть еще! Почти сразу наткнулся на еще два-три таких же камня. Два лежали рядом, один поодаль, но они были сильно схожи. Это след человеческой руки!

– Парни! – заорал Воята, высунувшись из куста. – Ко мне, кто-нибудь! С топором!

Вскоре послышался треск и шорох, и к нему с разных сторон подобрались Сбыня и Несдич: один снизу, другой сверху.

– Нашел чего?

– Чего-то нашел. Парни, ищем вот такие камни. Сдается мне, это был очаг.

– Очаг?

– Видишь – тут под мхом земля чернющая, уголь сплошной, да глубоко! Кто здесь мог костры-то жечь так долго, что всю землю прокалил?

– К-как на к-купальских п-полянах, – сообразил Сбыня.

– Истовое слово. Но здесь на горе разве кто хороводы водил?

– Да ты что! Разве те, – Несдич показал в сторону озера, – эти, которые, с головами коровьими, козьими ногами, песьими ушами да волчьими хвостами!

– Кто тут про волчий хвост болтает? – Из зарослей высунулся нахмуренный Демка.

– Я про этих, озерных бесов. Ну, помнишь, нам еще мальцам бабки рассказывали, что в озере бесы живут и на Купалу вылезают на берег поплясать, а сами не то люди, не то звери. Которых старец Панфирий отмаливал.

– А! – Чело Демки разгладилось. – Да, Мавронья мне плела про это.

– Да к аспиду… эти сказки! – призвал их Воята. – Ищем вот такие обожженные камни!

– Да я спотыкнулся об один такой, как туда лез, – признался Несдич. – А надо ж было поглядеть… Вот, сразу видать грамотного человека!

Все вместе принялись искать, срубая мешающие кусты. Через какое-то время под счищенным мхом обозначилось кольцо из обожженных камней, шириной с пару локтей, с толстым слоем давнего угля. Часть камней раскатилась по склону на несколько саженей, полное кольцо собрать так и не удалось, но и без того стало ясно: когда-то давно здесь был очаг.

– Ну, а пещера-то где? – Несдич огляделся. – Не под кустом же он жил!

– В пещере он огня не жег, задохнулся бы, – сказал Демка. – Если очаг здесь, стало быть, и пещера где-то возле.

К этому времени собралась уже вся ватага. Они стояли посреди склона холма, вокруг зеленели кусты и высились сосны – ничего похожего на пещеру.

– Ищем здесь! – уверенно сказал Воята.

Все разбрелись по склону. Воята двинулся выше от очага, на каждом шагу тыча щупом в землю. Те трое, у кого были рогатины, тоже тыкали в мох.

– Тут не рыхлое, тут твердое! – закричал Гордята, отшедший шагов на десять ниже. – Камень какой-то! Но не горелый, большой… и плоский! Ой, желанныи матушки! Это навроде… Воята, ступай сюда!

Что – навроде, Гордята не успел понять, как все уже были возле него. Счистили листву и мох с находки, пригляделись… и раздался общий крик. В земле лежал каменный крест – несомненно, вытесанный человеческими руками. Из серого известняка, высотой локтя в два, в ширину чуть меньше, основание и перекладина одинаковой ширины и высоты.

Перекрестившись, Воята взял кусок свежего мха и дрожащими руками протер крест. На перекладине виднелись вырезанные, уже сглаженные временем знаки. В глаза бросилось знакомое – «ИСУ», «ХЪ», рядом «NИ КА». Начертанное с ошибкой, это, несомненно, было то самое: «Иисус Христос Ника» – «Иисус Христос побеждает», записанное особым сокращенным образом. Многократно виденное Воятой в Новгороде – в пергаменте, в камне и в бересте.

Крестясь, он сел на землю. Сглотнул, ощущая дрожь, напряжение и облегчение разом. Теперь – точно нашли! Очаг мог остаться от каких-нибудь давних ловцов или пастухов, но крест из камня с именем Христа мог оставить только Панфирий! Было и удовлетворение, и нетерпение – скорее дальше! Ведь это еще не все.

– Ну, что? Это он? – со всех сторон теребили его нетерепливые товарищи. – Панфирий?

– Он! – Воята кивнул. – Кто еще тут мог такое поставить. Видно, молился он на сей крест.

Ниже на кресте виднелись еще какие-то буквы, и Воята поколебался, стоит ли тратить время на их разбор. Может, там какое-то указание? Но это едва ли. Он ясно видел четко вырезанные слова «ЧРЪ» и «СЛАВЫ» – «Царь славы», а значит, здесь начертана обычная похвала богу. К тому должно быть что-то вроде «спаси и сохрани».

– Очаг, крест – пещера где-то рядом! – Воята поднялся. – Ищем, братия!

Еще усерднее, дрожа от нетерпения, напрочь позабыв былые сомнения и страхи, принялись за поиски. Никто не знал, как могут выглядеть остатки пещеры. Сам Воята пропустил бы эту яму, широкую и пологую, – она ничем не выделялась на неровном склоне. Он даже не увидел ее под травой – нога вдруг провалилась в пустоту. Он выставил щуп для опоры, но провалился еще сильнее – щуп на всю глубину ушел в рыхлую землю…

Яму очистили от травы и проверили щупом – по всей ширине в пару саженей земля оказалась рыхлой. Очаг лежал в пяти шагах ниже по склону, а крест еще дальше. Смерив глазами это расстояние, Воята сперва усомнился, а потом сообразил: тяжелый крест за столько лет утащили вниз талые снега. А раньше он мог находиться где-то здесь – у тех сосен, что росли тут двести лет назад, прикрывая вход в пещеру от ветра, дождя и зноя.

– Сверху копать мы умаемся, – сказал Демка, – землю наверх кидать придется. Давай прикинем, где в нее мог быть лаз.

Начали копать снизу по склону от ямы. Рыхлая земля легко поддавалась деревянным лопатам с железной оковкой по краю и с шумом улетала вниз. Вскоре показалась труха от сгнившего дерева.

– У него в пешере какая-то крепь должна быть, – сказал Демка. – Это вот она сгнила.

Все надеялись добраться до пустоты под холмом, но везде была земля – пещеру засыпало полностью. Постепенно котлован очищался. Сразу всем там было работать тесно, чистили по трое, часто менялись, давая друг другу отдохнуть. Границы бывшей пещерки были хорошо видны – там земля снова уплотнялась – и очерчивала их труха от сгнивших бревен обшивки. В увлечении работали, позабыв даже о голоде.

Наткнулись на еще одну кучу камней – остатки рухнувшей черной печки, такие и сейчас отапливали бани. Ну а как бы старец без печки переживал зимние холода? При тесноте пещерки он во время топки мгновенно задохнулся бы в дыму и, видно, пересиживал это время снаружи, а очагом пользовался летом для готовки еды. На всякий случай печку разобрали, но ничего, кроме камней и кусков глиняной обмазки, не нашли.

Время шло, весь склон под пещерой уже был засыпан выброшенной землей и песком. Лопата вывернула какой-то светлый обломок, и Вояте подумалось: кость. Мигом представилось: а что, если Панфирий не ногами ушел в сторону рая, как рассказывали, а просто-напросто умер? Что, если он так и лежит здесь… и сейчас они найдут его кости? Дрожа, он взял обломок в руку и выдохнул: просто камень, осколок светлого известняка. Но надо бы сказать парням, чтобы шуровали лопатами осторожнее. А то снесут голову святому старцу, после этого он им помогать не станет…

Два-три раза чья-то лопата задевала твердое, вспыхивала надежда, но каждый раз это оказывались лишь обломки толстостенных самолепных горшков, какими сейчас даже в глухих деревнях уже почти не пользуются.

Пещера, величиной с тесную баньку, была уже почти расчищена. Оглядываясь, Воята испугался, что никакого колокола они не найдут. Что, если пещера-то была, а колокол – лишь сказка? Серебряный колокол! Демка, когда болтали вечерами у костра, как-то сказал, что в колокол из серебра не верит: бронзовый может быть, а серебряный того звука не даст. Что они будут делать, если очистят пещеру до дна, а там пусто? Искать еще на горе или бросить это дело? Но Устинья же слышала звон под горой! Правда, бог ее знает, что она там слышала, лежа ночью ухом к земле, и так замучили девку…

И в это самое мгновение Сбыня на другом конце котлована сдавленно крикнул:

– Й-есть!

Все сбежались к нему, теснясь в яме, как те древлянские послы, которых княгиня Ольга приказала засыпать заживо.

Из земли торчало серо-зеленое, литое ушко для подвешивания, а под ним – нечто вроде крупной перевернутой чаши. Тусклый серый цвет находки напомнил парням найденный недавно клад: там тоже все было серое и грязное, однако же оказалось серебро.

Все молчали, разглядывая дно с ушком. Воята стал осторожно расчищать бока. Ниже, еще ниже. Это колокол, ничем другим этот сосуд быть не может.

– Сбыня, подцепи.

Обкопав со всех сторон, они вдвоем вытащили колокол, величиной примерно с человечью голову, из гнезда плотно слежавшейся земли, где тот провел двести лет. Гнездо залегало ниже пола пещеры – видать, старец перед уходом не просто снял колокол, а зарыл в землю. Литой язычок на месте – как огромная медная бусина на крючке. Воята с трепетом очистил колокольный бок ладонью. Сверху и на середине его опоясывал литой узор, а по самому краю виднелась цепочка букв.

– Надпись… – От благоговейного волнения Воята окончательно потерял голос. – Говорили же, на нем надпись.

– Ч-читай!

– Отойдите, свет застите.

Парни разошлись, присели на края и на дно котлована. Переводили дух, утирали лбы, смотрели на колокол, едва веря глазам. И впрямь – нашли!

– Да говорят же, ее никому не прочесть! – волновался Несдич. – Она, может, на том языке, каким ангелы говорят!

Воята вглядывался. Может, и ангелы, но буквы были греческие. Чему дивиться – двести лет назад на Руси колокола лить не умели. Царьградская работа.

Сглатывая, стараясь взять себя в руки и успокоиться, чтобы не рябило в глазах, Воята вглядывался в буквы.

Знакомые буквы. Читать по-гречески Воята выучился еще отроком, но по-настоящему дьякон Климята учил его языку только год. Первое слово, из середины надписи, глаз выхватил сразу целиком – сколько раз Воята его видел.

– Теос… Бог.

Ну а как чудодейственной надписи быть без этого слова?

– Кле… тос… – без голоса, одними губами шептал Воята.

Дрожь разбегалась от затылка по всему телу от собственной дерзости – он пытается проникнуть в тайну, которая двести лет была запечатана под горой. Если вообще постижима для смертых.

«Клетос»? Избранный? Званый?

Несдич открыл рот, но Сбыня живо ему зажал ладонью: не сбивай. Само чтение, извлечение звучащих слов из немых значков, для сумежских парней было чудесным умением, почти как ходить по воде или летать.

Тоеклетос? «Избранный богом» или «призванный богом». О ком это? О Панфирии? О Великославле? Но это только часть надписи. Воята перевел взгляд в начало.

«О даскалос…» Делатель, умелец… Призванный богом делатель… Это уж точно о Панфирии. Дальше… «Мэ» – «мне»… или «меня». Дальше опять что-то про делание… «Эканэ»… Призванный богом делатель… что-то сделал… мне? Кому – мне? Мысли жужжали, понятные вроде бы слова не собирались в ясный смысл.

– Что, никак не понять? – с разочарованием спросил Тихоля.

– Поразмыслить надо. Вроде разбираю, но не до конца.

– Ну, коли там про бога, значит, упырей гонять сгодится! – Демка сверху похлопал по плечу стоящего на коленях Вояту. – Как понесем его? Носилки сделаем?

Колокол еще раз тщательно протерли свежим мхом, пока несколько парней рубили крепкие жерди и делали носилки. Добычу упрятали в мешок и привязали к жердям. Перекрестившись, понесли. Часто менялись – колокол был изрядно тяжел. Воята шел за носилками, в душе его мешались ликование и легкая грусть. Тайна разгадана. Почти. Осталось разобрать надпись. И сделать то, ради чего колокол искали – разогнать упырей. Устинья, помнится, передавала от старицы Сепфоры, куда его нужно для этого повесить, только он забыл.

Устинья, увидев колокол, всплеснула руками, перекрестилась и бросилась Вояте на шею. Оторвавшись от него, встретила мрачный взгляд Демки – и обняла его тоже, а потом и всех прочих по очереди. Раскраснелась и дрожала от радости.

– На Тризне надо повесить! Ты не бывал там? Это у нас, близ озера Игорева. Урочище такое – бор сосновый, а под ним старый жальник, забуду́щий[39], говорят, витязи древние погребены. У нас дедово поле там рядом. Надо найти самую высокую могилу, колокол повесить и в полночь в него ударить. Двенадцать раз.

– Опять в полночь! – Гордята скривил лицо.

– Д-дурак, т-пеперь-то у нас т-такое й-есть! – Сбыня показал на колокол. – Да пусть бы все черти и и бесы со всех болот собрались – разом их всех и разорвет!

– «Да возвратятся грешницы во ад…»[40] – пробормотал Воята.

– Они, братья те Ливики, небось потому и напали на нас тогда, – собразил Гордята, – что мы к колоколу совсем близко подобрались, они и поняли: карачун им приходит!

Устинья бросила взгляд на Демку; он ответил ей понимающим взглядом и отвернулся. Тайна его оборотничества связала их снова, хотя и весьма тревожной связью.

Немного успокоившись, сели хлебать уху с пшеном и диким луком. Потом легли в шалаше отдохнуть. Демка сидел возле колокола, чем-то тер его, стучал по нему и осматривал. Потом подошел к Устинье, сидевшей у входа в шалаш. Она вопросительно на него взглянула.

– Не серебряный он, – шепнул Демка, растягиваясь на сене рядом. – Из меди с оловом, а серебро только сверху. Я так и знал. Из серебра – звону того не будет.

Воята тоже лег отдохнуть. Закрыл глаза – и снова увидел ту надпись. Погружаясь в дрему, все вертел в голове те слова. Вроде бы все ясно, но непонятно. Избранный богом делатель… Эх, вот бы сюда дьякона Климяту! Он-то, Воята, мало что еще превзошел, тут истинно ученый человек требуется. Дьякон был сразу разобрал… Сделал… мне… делатель, избранный богом… призванный богом… Или это сам колокол – он же созывает на пение? Призывающий к богу…

Так ничего и не поняв, Воята заснул. А проснувшись, широко раскрыл глаза. Повернул голову к свету. Устинья у костра чистила грибы – набрала по горам, пока они искали колокол, собиралась варить к ужину, благо из Сумежья прислали мешок толченого ячменя. Воята выполз из шалаша и подошел к ней.

– Я понял! – Он сел рядом на песок и сжал голову руками. – Дурень я неученый!

– Да уж я вижу, – серьезно ответила Устинья. – В грамоте ступить не умеешь.

– Это не «избранный богом». И не «призванный». Теос – клетос. Это имя – Феоклит! И вся надпись: «Мастер Феоклит сделал меня». Вот и вся загадка!

Воята потер лицо ладонями, сам не зная, обрадован или разочарован своим открытием.

– Что это значит? – не поняла Устинья.

– Ну, мастер в Царьграде, или где там, кто колокол отливал, на нем свое имя оставил. Мастер Феоклит отлил колокол. Вот и все. А говорили…

– И Демка говорит, он не серебряный, а бронзовый, а серебра тоненько сверху намазано, – шепотом добавила Устинья.

Они помолчали, раздумывая, не разрушат ли их открытия всю красоту древнего предания.

– Все колокола такие, и на Софии нашей тоже, – сказал Воята. – Хуже они от того не делаются, только лучше.

– Но надпись-то как же? Люди сколько лет думали, там чудесное что-то…

Воята промолчал, перебирая в памяти знакомые ему молитвы и псалмы.

– И надобно нам завтра спозаранку в Сумежье возвращаться, – добавила Устинья. – Мать Сепфора сказала, что колокол на тризне повесить надо в полнолуние. А полная луна-то завтра и выйдет. Пропустим – потом месяц ждать.