Глава 16
Наутро встали рано и сразу принялись собираться. Даже жаль было покидать шалаш возле Теплых ключей: столько пережили на этом озерном берегу, и казалось, что провели здесь целое лето, а не всего-то пять дней. Утро выдалось прохладное, туманное, все сидели, кутаясь в свиты. Были серьезны и молчаливы. Еще вчера находка колокола всех привела в ликование, но сегодня недавняя победа стала лишь ступенькой к самому главному делу – изгнанию упырей на тот свет. Если что-то не сложится – все труды, разочарования и радости станут напрасны. Сегодня наступала полонь – первая ночь полной луны, и к ее выходу на небо колокол Панфирия должен висеть в бору Тризны, на самом высоком бугре.
Когда запрягли Соловейку в телегу и стали укладывать пожитки, Куприян вынес в мешке клад с Теплой горы. Иные лица просветлели – за всеми хлопотами многие про клад-то и забыли.
– Куда повезем его? – спросил Гордята. – Воята, к тебе?
– К Параскеве. Надо бы Трофиму отдать, чтобы взвесил да пересчитал, нам же делить на девять частей…
– Трофим непременно крутить начнет, как бы из нашего богатства боярскую долю взять и самому поживиться, – возразил Демка. – Пусть у Параскевы будет, она старуха честная. А взвесить и я могу.
– А колокол?
– А колокол… Может, к Власию?
Когда телега, где сидели Куприян с Устиньей и лежали все найденные сокровища, добралась до площади перед Власием, ее уже окружала толпа. Колокол сгрузили на высокое церковное крыльцо и там оставили, чтобы всякий мог его осмотреть. Вперед пробились старейшины – Арсентий, Трофим, старики Савва и Овсей. Охали, разглядывали колокол, изумляясь, что старое предание вышло из земли. Трофим было сунулся к надписи – и отступил, сокрушенно качая головой.
– Что же за речения здесь начертаны, а, Воята? – спросил Арсентий. – Ты человек грамотный – или и правда она разуму человеческому не поддается?
– Воля Божия человеку непостижима, а слово Божие – иное дело, – ответил Воята. – Написано здесь: «Яко исчезает дым, да исчезнут». Это Давидовы слова: «Яко тает воск от лица огня, так да погибнут грешницы от лица Божия»[41]. Нынешней ночью полная луна взойдет – надо нам успеть колокол на Тризну отвезти и повесить. И звон его упырей назад в преисподнюю отправит, где им место вовеки веков.
– Сами будете звонить?
– Да мы… – Воята переглянулся с парнями. – Помудрее бы кого сыскать для такого дела…
– Надобно Егорку, да за Черменом послать в Мокуши, – сказала Параскева. – Им сподручнее в такой колокол звонить.
– Жаль, за Миколкой посылать времени не хватит.
– Да он здесь, – сказал Савва. – Вчера братец мой приплыл. Сказал, понадобится. Как знал!
Клад отнесли к Параскеве; всем было охота на него поглядеть, но пустила она только отцов тех парней, кому причиталась доля. Демка с Ефремом принесли из кузни весы и стали взвешивать сокровище, чтобы точнее разделить на девять частей. По грубому подсчету, на каждого приходилось по три с половиной гривны в монетах, разных мелких изделиях и обрубках серебра. А по Сумежью уже пошли противоречивые слухи: одни говорили, что там по десяти гривен на брата, а другие – что два перстенька медных и нашли-то, было б о чем толковать…
Пара десятков мужиков и парней отправились в бор Тризну. Так много работников там не требовалось, но всем хотелось посмотреть, что и как. Только раз в год – во время мужских пирушек на Егория Вешнего – это таинственное и немного опасное место видело такое многолюдство. Где самый высокий бугор, было известно: тот самый, где и устраивалась пирушка с пивом и пением под гусли, тот, что был известен как «Игорева могила». За много лет бугор порос большими соснами, но от подлеска был свободен. В Тризне рубить деревья запрещалось, и мужики привезли с собой несколько бревен. Из них соорудили воротца на самой вершине бугра и к ним подвесили Панфириев колокол. Потом посидели вокруг, закусили, обсуждая события. Очень хотелось услышать, как зазвучит колокол из-под земли, но ударить в него еще было не время. «И не для вас, братцы мои, тот звон!» – сказал Егорка.
Солнце стало клониться к небокраю, а тут и дождь прошел – крупный, недолгий и теплый. Не освежил, только сделал воздух плотным, влажным и душным, как в бане. Над Несудовым полем поднялся пар, будто сама земля вздыхала, утомленная зноем. Мужики убрались восвояси, на бугре остались только трое: Егорка, Миколка и Илья Чермен. Даже Воята, как ни хотелось ему услышать голос чудесного колокола, вернулся в Сумежье: признавал, что при всей его отваге и учености ему рано видеть то, что там покажется.
Уходя, оглянулся, и сердце дрогнуло: двое седых стариков по бокам и один могучий зрелый мужчина в середине, темноволосый и темнобородый, в нарядных беленых рубахах, с широкими праздничными поясами, на вершине бугра среди леса, они смотрелись величественно и внушали благоговейное чувство. Не то святые с неба, не то деды из земли…
По небу растянулись облака: с брюха они были серовато-сизыми – от тени земли, а со спины – яркими, подсвеченными солнцем. Оттого казалось, что только подпрыгни, заскочи на спины небесного стада – и пойдешь по ним прямо в царствие небесное, открытое настежь в этот священный час, когда само небо склоняется к земле, чтобы поцеловать на ночь.
Когда в бору все стихло, Илья Чермен взялся за гусли и запел густым голосом:
Миколка с Егоркой слушали песнь о давней войне, вместе с ними пению внимали старые сосны и молчащие бугры, мох, вереск. Серые валуны настороженно высунули головы из земли. В тишине вечернего бора, без людей, старинная песнь обрела особую заклинающую силу; казалось, она, как дождевая вода, проникает в землю, стремится к корням, падает на кости погребенных и понемногу пробуждает их к жизни.
Не было мужчин, стариков, парней и отроков, что обычно слушали эту песнь, исполняемую всякий год, и она, не задерживаясь, летела прямо к тем, о ком в ней пелось. Как это почти всегда бывает, поначалу ворогам сопутствует на земле Русской успех:
Богу сверху видно: то и дело, со слепым упорством, ползут на Русь эти темные волны, ярятся, ломают и сносят все, что было наработано и построено. А потом Русь поднимается и могучей волной катится навстречу беде.
К этой храброй дружине, еще до начала битв показавшей себя достойнее всех, и обращался Чермен. В бору быстро темнело, за стволами сгущались тени, и казалось, здесь уже не пусто, песне внимает множество невидимых ушей.
Иной раз Чермен умолкал, только играл, и, без поддержки человеческого голоса, гусельный перезвон обретал собственный язык. Три старейшины сидели почти неподвижно на вершине бугра, глядя, как наливается ночной синевой небо, слушая, как сам ветер играет хвалебную песнь воиным давних доблестных времен.
И вот наконец полная луна показалась меж вершинами – безупречно круглая, золотисто-желтая, как самый лучший блин, она медленно карабкалась по крутым склонам темно-зеленых вершин и прислушивалась: кто там поет в бору? Не для нее ли?
И заканчивается набег всегда одинаково, какой бы век ни стоял.
Песня завершилась, смолкли струны, им ответил ветер – зашумел в вершинах сосен, те замахали зелеными руками, будто сами рвались в бой.
К тому часу все почернело – и небо, и лес. Сияние луны усилилось, она, как ночное солнце, отталкивала пристальный взор. Волны небесного моря тянулись выше и ниже ее, и она плыла золотой круглой рыбой, бросая красные перья-отсветы над собой и под собой.
Миколка глянул на луну и поднялся на ноги. Перекрестился и взялся за веревочный конец. Двое других тоже стали по сторонам от воротец, где висел Панфириев колокол.
Миколка качнул веревку. Первый удар вышел хриплым, неловким – колокол только пробовал голос после долгого заключения, двухсотлетней немоты. Миколка ударил снова – набирая силу, гулкий звон покатился по бору, отражаясь от стволов. Еще раз… Еще…
Тени зашевелились, задвигались, стали стягиваться к бугру. Свет полной луны озарял толпу слепых существ, бредущих через бор на ощупь, выставив вперед руки. Если бы кто-то сейчас оказался позади этой толпы, то увидел бы десятки, сотни обращенных назад бесполезных глаз, мерцающих желтым, сизым и белым. Глаза мертвой литвы все время глядят в прошлое, где ей мерещится слава разорения русских городов и церквей, и никогда не видят гибели, что ждет их в конце пути на Святую Русь.
Миколка все звонил, рассылая по ночному воздуху звонкие невидимые стрелы. Каждый удар притягивал новые полчища мертвой литвы: сама земля Русская изрыгала их, скопившихся в чреве ее за многие века, и не желала больше держать их в себе. Темная слепая стена смыкалась вокруг бугра. Мертвая литва хотела бежать от колокола, грозящего ей гибелью, но не умела повернуть вспять. Но и на склон бугра ступить упыри не смели и лишь теснились у подножия, все плотнее и плотнее. Передние уже упали и кряхтели под ногами других, давящих их.
Николай, Егорий да Илья, трое покровителей земли Русской, на вершине бугра хранили неподвижность, только Николай все отвешивал удары в колокол. А перед ними волновалось то «черное море», прибежище и источник всякой пакости, скрипящее, кряхтящее, громыхающее ржавым оружием, воняющее тухлой кровью. Казалось, еще немного, и оно поднимется, захлестнет бугор, поглотит и их троих, и серебряную звезду-колокол, блистающий в свете луны.
И вот море заволновалось, расступилось… По возникшему проходу к бугру двинулся двуединый предводитель мертвой литвы: братья Ливики, безглазый, везущий безногого. Волколак разорвал их на части и расшвырял по Звон-горе, но эти двое умели собрать себя из клочков, только стали еще мерзостнее на вид. С каждым разом они делаются все ничтожнее, подлее и злее. Сквозь свежесть ночного бора от них разливалась трупная вонь, но они по-прежнему угрожали живым.
Завидев на бугре троих старейшин, безногий оскалил зубы и зашипел по-змеиному. Поднял руку, готовясь указать своему воинству цель.
Миколка ударил в колокол в последний раз – двенадцатый. Звон покатился по бору, перекинулся на небо. Он длился и длился, как особенно мощный удар грома, который не прекратится, пока не обойдет все небо кругом. Каждая сосна в бору зазвенела в ответ.
По облакам выше и ниже луны разливалось ярко-красное свечение – в эту ночь на них отражалась не забытая кровь, пролитая в древних битвах.
Бор Тризны осветился. Изнутри каждого бугра стал пробиваться свет. Заметив его, упыри съежились и замерли, только шипение усилилось. Теперь казалось, что весь бор полон свернувшихся клубком черных змей.
Сияние образовало полукруг на склоне каждого бугра, подобный наполовину вставшему солнцу. В полукруге появилось еще более яркое пятно огня, так что даже старейшины прикрыли глаза ладонью. Живой огонь вышел из склона – и перед каждый из бугров оказался всадник в боевом уборе, в шлеме, в кольчуге и с копьем.
Самый статный из них появился там, где висел колокол, и прочие вскинули копья, приветствуя его. Над ним колыхался золотой стяг – птица-сокол сорвался с древка и взмыл ввысь. А всадник поднял копье и метнул его в съежившихся братьев Ливиков. Яркая спышка – и двуединое чудище разлетелось в клочья, клочья еще в воздухе разом обуглились и пали на землю горстью праха.
Тут заревело все упыриное воинство, видя свою гибель. Статный всадник вынул меч из ножен, указал на них – и огненная дружина устремилась вперед. Словно брошенный горящий факел, каждый врывался в черную тучу мертвой литвы, и та рассыпалась прахом от одного касания его копья, меча, даже пламенеющих копыт коня. Бор наполнился гулом, грохотом, треском; тьма и пламя смешались в яростной схватке, и ничего уже нельзя было разобрать, кроме вспышек среди мрака. Даже Миколка прикрыл глаза: ждал, что вот-вот сосны вспыхнут и бор превратится в одну огромную печь. Взметнется пламя до неба, и не уцелеет на земле ничего в этой непрекращающейся веками борьбе, борьбе-судьбе, неизбежной, как сама жизнь. Веяло жаром и острым запахом грозы, пламя жгло мертвую литву, от летящих искр начинали тлеть сосны, сухая хвоя, палые сучья.
Но вот битва утихла. Пламя приугасло, стали видны очертания двенадцати всадников, а сверху лила серебряный свет луна, остужая их после пыла схватки. Искры на земле медленно гасли. Всадники выстроились перед буграми, князь стоял впереди. Трое старейшин молча поклонились им в пояс, и князь убрал меч в ножны. Шагом всадники двинулись к буграм, и каждый вошел в свое вечное пристанище. Князь Игорь Буеславич, витязи его – Радобуд, Борыня, Велебой, Станиша, Гвоздец, Деревик. А с ними Теребец, Березовец, Вязник, Твердята да Воймир. Может, при жизни у князя Игоря таких богатырей в дружине и не водилось, но про прошествии трехсот лет они, почитаемые внуками деды, обрели силу.
Огненные ворота затворились, сияние погасло. Луна в желто-красном венце подтянула к себе облака и закуталась в них, собираясь спать. В Тризне воцарилась тьма, разбавляемая лишь светом звезд. Трое старейшин наконец сошли с мест, переглянулись… и заметили возле себя еще одну темную фигуру, четвертую.
– А ты кто? – охнул Егорка.
Его зоркий глаз видел: перед ними не живой человек, а тень, задержавшаяся возле них, когда все ее сородичи ушли.
– Я – Стремил-богатырь, – тихим глухим голосом ответила тень.
– Что ты здесь ищещь? Или тебя честью да местом обидел господин твой?
– Ни честью, ни местом не обидел меня господин мой. Тридевятьдесят лет терплю мученье, покоя обрести не могу. Где жена моя, Талица? Я больше света белого ее любил, сильнее солнца красного, а сгубил от безумия наведенного. Ни на том, ни на этом свете мне покоя нет. Ищу ее и не нахожу нигде. Так и буду искать, пока белый свет стоит. Не видали ль вы ее, старцы мудрые?
– Жена твоя нынче от страдания избавлена, – ответил ему Миколка. – Она там, где ни зла, ни обид больше нет.
– Простит ли она меня?
– Она тебя простила. Ты не встретишь ее больше, нет тебе ходу в то царство, где она пребывает, но да будет с тобой покой отныне.
Темная тень поклонилась и растаяла. И ночь ожила, бор просветлел под лунным светом. Прошло мгновение ясной тишины, и где-то вдали, как крошечный живой колокол, серебряную трель рассыпал упорный, не желающий расставаться с летом соловей…