Глава 17
Демка сидел за столом у себя в избе. Перед ним лежал ломоть хлеба, очищенная луковица – его ужин. Ефрем после работы звал к себе за стол, и Мавронья звала, и ее сыновья, и еще трое звали, пока он шел через посад и Погостище от кузни. Шел поздно, на самом закате – работы стало много. Избыв упыриную беду, все кинулись косить, да и жатва уже совсем близко. Но Демке не хотелось сидеть с кем-то и дотемна толковать о недавних чудесах. Говорят же, что волколаки отличаются угрюмым и нелюдимым нравом – видать, уже сказывается тайная шкура, если ему всего милее пустая изба, где из общества одни пауки по углам. На поповский двор, где Еленка кормит блинами со сметаной Куприяна, Вояту, Миколку и обеих девушек, его что-то не зовут. Рылом, знать, не вышел.
Позади хлеба и луковицы стояла деревянная миска с треснутым краем. В миске, будто горох, было насыпано несколько горстей серебра – его доля клада. Этим, как Демка думал, и объяснялось дружелюбие сумежан. Теперь он может завести свое хозяйство, чтобы в избе запахло похлебками и даже пирогами. Было бы кому их печь. На этой мысли Демка еще сильнее нахмурился. Рука коснулась груди, где под рубахой пряталась небольшая, литая из меди иконка. Сисиний, Сихаил… Медный ангел неизменно приводил ему на память лицо Устиньи – ее большие серые глаза в черных ресницах, высокие скулы, немного впалые щеки, тонкий побородок – и от этого накатывала и отрада, и нежность, и горькая тоска.
В дверь постучали.
– Здорово в избу! – крикнул снаружи мужской голос.
Демка с неохотой встал. Отворил дверь – и невольно вздернул брови, обнаружив на крыльце Киршу, Вуколова сына.
– Лезь в избу, – неохотно ответил Демка, не вспомнив никакого повода его не впустить. – Чего надо?
Кирша вошел, стащил шапку, огляделся. Демка приметил на его лице разочарование – будто гость ждал, что по щучьему веленью Демкина пустая изба превратится в боярские палаты с расписными сводами и резными лавками. Но потом его взгляд упал на серебро в миске и загорелся.
– Да вот, пришел поглядеть, как ты тут устроился. И сестра, и мать меня все толкают: сходи к Демке, может, он нуждается в чем… Там, поесть приготовить, из одежды чего пошить. Один же он там…
Кирша еще раз скользнул изучающим взглядом по углам, проверяя, точно ли Демка тут один.
А тот хмыкнул, не сдержав усмешки:
– Чего это вы обо мне беспокоитесь?
– Так не чужой же ты нам! Сколько лет… Зря мы на тебя пеняли, мол, Хоропушка… Это все та бесовка. А на тебя мы обиды не держим, так и знай!
При упоминании бесовки Демка снова тронул иконку на груди – и вспомнил Устинью.
Кирша явно мялся, озирался, перекладывал шапку из руки в руку – вроде бы имел что-то на уме, но не решался приступить к делу.
– Чего надо-то? – не выдержал Демка. – Говори уж, коли пришел.
– Мы так рассудили… – Кирша разгладил рубаху на коленях, – коли у тебя ныне достаток завелся… жениться тебе надо!
– Ох, неистовая сила! – Демка чуть не подпрыгнул от неожиданности, потом засмеялся. – Ты, что ли, сватом пришел! Мне Мавронья уж все уши прожужжала. Мол, хозяйство заведешь, жена приданое принесет…
– Приданое мы дадим, ты не сомневайся! Изба у тебя есть, а мы и утвари, и свинью, и пяток овец… Жеребенка тебе отец отдаст, двухлеток есть хороший, выкормишь, подрастет – будет тебе и конь!
– Приданое? – Брови Демки взошли еще выше. – За кем?
– Да за Агашкой же! – Кирша подтвердил его догадки. – Ты хоть теперь человек состоятельный, в славе доброй, а все же не отрок, вдовец, да и лет тебе… Вдовушку тебе надо брать. Агашка у нас – в самой поре, тебя моложе лет на пять, и собой хороша. Детей нет, чужих захребетников тебе не притащит, а своих, глядишь, и народит еще. Хоропушка тебе был друг, так чего бы тебе его вдовушку не приветить? Будете жить, его добрым словом поминать…
Демка молча припечатал ладонь ко лбу, прикрывая глаза. Будто мало он нагляделся на Хоропушкино счастье, чтобы себе того же пожелать! А Вукол, видать, увидел случай сбыть дочку с рук. Думает, Демка и морковке будет рад, а все-таки уже не голодранец.
– О приданом потолкуем, – убеждал Кирша. – Хочешь, пойдем к отцу. Крестная-то твоя как рада будет! Говорила матери, сердце по тебе изболелось, кто бы тебе свил теплое гнездышко. Хоть ты теперь и с серебром, а все-таки девка не пойдет за тебя, а тут вот Агашка – ну, чем она хуже иной девки? Хоть мне и сестра, а я же вижу – красавица!
– Да я… – Демка не находил слов. – Да я… Коли мне на Агашке жениться… Я сам дня через три пойду в озере утоплюсь!
Он встал, показывая, что разговор окончен. Кирша тоже поднялся, хмурясь.
– Напрасно ты так, Демка. Как был ты человек непутевый, пропащий, так и помрешь! И серебро то тебе впрок не пойдет, растрясешь все попусту и опять останешься с драными локтями…
– А иди-ка ты! – выразительно посоветовал Демка. – Пока с крыльца не спустил!
– Ты подумай еще! – крикнул Кирша, когда Демка закрывал за ним дверь. – И крестная тебе скажет: дело-то подходящее!
Демка вернулся к столу и уткнулся лицом в руки. На том свете побывал, волколаком сделался, клад нашел, колокол Панфириев нашел… а радости нет. Только и мерещится Устинья… Вот кто теперь всем невестам невеста! Еще пока жили под Теплой горой, он раз слышал, как болтали между собой Сбыня с Домачкой: мол, если кто из них теперь присватается к Устинье, то соединятся две части клада, а если считать Куприянову долю – у него другой родни все равно нету, – то и три! А это будет уже десять гривен! Вот только полюбиться Устинье они не сильно-то надеялись. Она вроде и приветливая, и тихая, а глянешь ей в глаза – и чувствуешь себя дурак дураком…
Сбыня и Домачка Демку не тревожили. Но вот мысли о Вояте так и изводили. Пока Устинья и Куприян жили на Еленкином дворе, Воята бывал там всякий день. В Сумежье бабы все языки стерли, споря, на кого он нацелился: на Устинью или на Тёмушку? Та и другая – поповские дочери, ему под стать, всякая с приданым. Тёмушка не идет замуж – его вроде как ждет, но если он хочет на ней жениться, чего тянет? Не передумал ли?
В дверь снова постучали. Демка поднял голову, опять опустил. Да пошли бы все к ляду!
Стук повторился.
– Демка! Отвори! Я знаю, ты там!
Голос был женский, даже девичий. Не Мавронья… ну а кто к нему мог бы еще прийти? Не Агашка же!
Мысль об Агашке, которая сама явится уговаривать на женитьбу, Демку напугала, но девичий голос нес недолимый соблазн. Что, если… Ноги сами подняли его и понесли к двери.
На крыльце стояла Тёмушка, Еленкина дочь. Вытаращив глаза, Демка отшатнулся. Вот только что о ней думал!
– Здоровья в избу! – строго, даже грозно Тёмушка сверкнула на него своими темными, как у покойного попа Касьяна, глазами. – Войти-то позволишь?
– Л-лезь в избу… – Демка попятился от двери.
Даже сама Устинья меньше удивила бы его, заявись в гости.
Тёмушка прошлась по избе, как и все, оглядываясь: почему-то казалось, что одно обретение трех с половиной гривен серебра сразу преобразит его избу в хоромы, а паутину – в шелка заморские.
– Ты чего? Воята, может, тебя прислал? – Это было единственное объяснение, пришедшее Демке на ум.
Тёмушка развернулась к нему лицом.
– Это он слово давал! – с вызовом ответила она. – А я никакого слова не давала! Я давно ей говорила: надо тебе всю правду открыть!
У Демки оборвалось сердце, похолодело в груди, даже зубы застучали. Бессловесная мысль живо нарисовала ему связь: Тёмушка – Воята – Устинья… Вся правда… Правда, которая не радует Еленкину дочь и его, Демку, тоже не порадует. Нарисовалось в голове, как Воята увозит Устинью в Новгород – уже увез… А они с Тёмушкой оба остались на бобах.
– Где она?
– А я ей давно говорила: скажи ему! – твердила Тёмушка. – Она не хотела, я, мол, не каравай, чтобы себя на рушнике подносить, кому нужды нет! Я и молчала. Очень мне надо. Весь день молчала. А теперь вижу – Кирша идет от тебя. Ты и правда на Агашке жениться затеял?
– Я?
– И Мавронья говорила – к ней тетка Хриса приходила, они обо всем перетолковали. Не могу я на это смотреть – как вы сами себя губите! Я ей сказала: скажи ему, раз он все забыл!
– Что я забыл? – Демка ничего не понимал в ее взволнованной и путаной речи.
– Что ты ее любишь!
– Не люблю я Агашку! Пусть ее ляд любит!
– Да не Агашку! Устинью! Ты ее любил, а как в нави попал, так забыл про нее!
– Я не забыл! Я Устинью всегда любил!
Никогда Демка не стал бы говорить о таком хоть с кем-нибудь, но теперь кругом шла голова. В этом сумбуре мелькало что-то плохое, что-то хорошее, и он отбросил свою обычную скрытность, которую прятал за развязностью.
– Всегда я ее любил! Давно еще!
Ему и правда сейчас казалось, что все те годы, когда он издали смотрел на расцветающую Устинью, сознавая как ее достоинства, так и расстояние между ними, это уже была любовь. Именно сейчас природа его тоски стала ему ясна как слеза, и он не мог держать ее в себе.
– Но ты забыл! Как тебя Невея в гроб уложила… Если всегда любил, что же молчишь?
– Дык… – Демка растерялся, не зная, как объяснять очевидное. – Где я и где она! Разве я ей пара! Посмеяться только…
– Я и говорю – ты все забыл. Вы с ней жениться собирались убегом, на Купалиях! Она тебя искала, да не поспела, бесовка тебя увела.
– Жениться? – Демка опешил. – Убегом?
– Ну да.
– С Устиньей?
– А мы про кого говорим – про бабку Ираиду?
Способ женитьбы Демку ничуть не удивил – да разве ж Куприяну нужен такой зять… и волколак в придачу, Куприян-то знает! Невероятным было другое.
– Так она что… сама хотела за меня идти? Устинья?
– Хотела! Все у вас было слажено. Колечко ты ей принес, она взяла. А ты как в гроб улегся, так все и забыл. Она помнит, а ты нет.
– Я не забыл, что я ее люблю. Я забыл, что она… что она тоже согласна.
Демка наконец сел на лавку. Обнаружив клад на Теплой горе, он не был так изумлен своим везеньем. Вырасти этот клад в миске сейчас в десять раз больше – он бы не был так поражен. Но Устинья… любит его? Да так, что соглашалась бежать?
– А теперь разговор пошел, чтобы тебе на Агашке… А она, чтоб ты знал, в монастырь уехала.
– Уехала? – Демка встал. – В монастырь?
Ну, хотя бы не в Новгород…
– Когда?
– А вот нынче утром. Миколка ее повез в долбушке. Куприян еще здесь, они с ма…
Но Демка уже ее не слушал – схватил кожух и выскочил из избы, оставив Тёмушку с раскрытым ртом.
* * *
Для матери Агнии и для своих деревенских Устинья везла великие новости. В первую ночь полнолуния Миколка, Егорка и Чермен доставили назад в Сумежье Панфириев колокол, а под утро пошел дождь. Ливень с грозою бушевал и после рассвета, бил в землю, будто в бубен, и только к полудню распогодилось. Любопытные отроки тут же устремились к Тризне поглядеть, что там осталось от ночного сражения. И впрямь, нашли обожженные стволы сосен и обгорелую хвою на земле, но пепел прибило дождем. Очищенный звоном серебряного колокола, бор дышал свежестью, от нечисти не осталось и следа. Как раз вовремя – вот-вот пора будет начинать жатву, и никто теперь не навлечет беды на созревшие нивы.
Устинья тревожилась, как им с дядькой быть со своим полем. Нужно же скорее возращаться домой в Барсуки, приводить в порядок дом, двор и огород, забирать из Мокуш свою скотину и беднягу Черныша, а там уже браться за серпы. И тут она узнала, что их маленькая семья разом выросла вдвое.
– Ну, дочки, будете сестрами! – объявил им с Тёмушкой довольный Куприян. – Затеяли мы с Еленкой свадьбу играть. Вроде мы во всем ладим, года у нас еще не такие старые, чтобы до смерти в одночестве вековать…
– Пока ни одной дочки замужем – мы еще не старики, – улыбнулась несколько смущенная, но тоже довольная Еленка.
Устинья смотрела на нее во все глаза. От тайной радости та помолодела, голубые ее глаза сияли, лицо смягчилось, и Устинья сообразила: Еленка-то, пожалуй, еще в тех годах, когда можно и родить. Вдовий платок и вечная печаль ее старили; теперь она словно переродилась, и стало видно, почему двадцать лет назад иные были готовы хоть родного брата сгубить, лишь бы получить ее.
– Истинно, поспешать надобно! – Куприян взял ее за руку. – А то не оглянешься – какая-нибудь из них и на посад сядет!
«Только не я!» – подумала Устинья, обнимая Еленку. Даже с новым приданым она скорее видела себя среди инокинь в Усть-Хвойстком, чем за свадебным столом возле Сбыни или Радима. Хотя уж Еленка могла бы научить смелости: побыв за попом-обертуном, собралась за колдуна!
В тот же день, велев пока молчать, поведали Вояте. Он тоже обрадовался и рассказал, что думает о своих делах. У него не было иной мысли, кроме как женится на Тёмушке, но он не пес невежливый, чтобы устроить такое дело без своих родителей. Договорились, что осенью, после жатвы, Куприян и Еленка привезут Тёмушку в Новгород, а там уж их будут ждать. Воята звал и Устинью, даже дал понять, что если она о Демке больше не помышляет, то он в лепешку расшибется, а найдет ей среди молодых дьяконов подходящего жениха, и вот будет она со временем попадьей, как хотела, да в Новгороде. Устинья только обняла его в благодарность. Воята стал ей как брат, и за это можно было вечно благодарить бога. Но что будет с ней самой – она не знала. При мысли о Демке сердце начинало ныть, но и махнуть на него рукой, отвернуться, искать другой судьбы было все равно что умереть.
Пока же, на остаток лета, Еленка и Тёмушка собирались перебраться в Барсуки, и там же, скорее всего, Куприян с Еленкой останутся, когда Тёмушка выйдет замуж. Владыка Мартирий обещал осенью прислать в Сумежье нового иерея, поповский двор тому понадобится. А соединив два хозяйства, да с кладом, они станут жить, что твои бояре! Но пока решили об этом помолчать, дать соседям время переварить недавние события. Не то Середею с Хрисей пострел хватит[43]…
Для себя же Устинья пока хотела только двух вещей: вернуть матери Илиодоре медный крест, одолженный ей для борьбы с Невеей, и немного пожить вдали от всего этого, помолиться, попросить у бога душевного мира, наставления и помощи. Как раз собрался восвояси Миколка, и Устинья поехала с ним. Когда вернется назад – она пока не знала, только просила дать ей весть, когда назначат свадьбу. Но, должно быть, скоро: как людям немолодым, Куприяну и Еленке трехдневная гульба не полагалась, и для нее можно было не ждать окончания жатвы.
Вдвоем Миколка и Устинья сели в долбленку, на которой старик приехал из монастыря, и пустились вниз по Ниве, к устью Хвойны. Добрались бы за один день, да посреди пути их накрыло дождем – сильным, хоть и не очень долгим. Переждали в шалаше, оставленном на берегу косцами, он немного пропускал воду, но все же давал укрытие. Тучи разошлись, выкатилось солнце – дождь еще лил, и крупные капли в солнечных лучах ослепительно сверкали, принося в душу огромную радость. Как будто золото сыплется на землю, обещая ей благополучие и изобилие. Когда дождь кончился, вычерпывали воду из лодки – все вокруг сияло, от мокрой травы шел пар, ее запах опьянял, душа наполнялась ликованием. Каждый мокрый луговой цветок казался драгоценностью, будто перстень самоцветный. Устинья вдруг засмеялась, сама не зная почему. Былые горести отступили, стали таять, а радости засверкали, как эти капли солнечных слез. Дядька наконец женится, да еще на Еленке – лучше мачехи Устинья себе и сама не придмала бы. И Воята женится, хоть и жаль будет отсылать Тёмушку в Новгород. Да и клад – тоже не еж начихал!
К устью Хвойны и монастырю они догребли уже в темноте. В такое время тревожить инокинь было бы неприлично, и Миколка повел Устинью по тропе через лес к себе в избенку. Там они наскоро поужинали и легли спать. Миколка обещал, что разбудит ее так, чтобы поспеть к обедне, а там уж она поговорит с матерью Агнией, и будет видно, как быть дальше. Может, ангел-прозорливец что подскажет…
В Миколкиной избе Устинья уже бывала и чувствовала себя здесь вполне уютно. Но ей не спалось. Все думала – то о дядьке и Еленке, то о Вояте и Тёмушке, то о себе и… и о том неведомом молодом дьяконе, что ждет ее в Новгороде. Вспоминала, сколько их ходило по Владычному двору, когда они с Воятой туда пришли. Среди тех, кто ей попадался настречу, были и не старые, и недурные собой. Почему бы и не поискать там счастья-доли? Она – поповская дочь, поведения строгого, славы доброй, с хорошим приданым, а теперь и с хорошим родством. Через Еленку и Тёмушку она будет в свойстве с отцом Тимофеем, а значит, для тех новгородских дьяконов – своего поля ягода. Да и, говорят, она красивая… Устинья даже увлеклась, воображая, как ее муж будет служить в какой-то из нарядных, богатых, каменных новгородских церквей, которые она успела повидать. В одном Людином конце их с десяток. Еще окажется и в соседстве с Воятой! Вот только дядька далеко… Ничего, они с Еленкой будут к ним в Новгород ездить, а она – к ним…
Миколка давно храпел на другой лавке, но не ровно, а с перерывами. Когда Миколка вдруг затих, Устинья явственно услышала странный звук иной природы. Приподняла голову – за это лето привыкла быть настороже. Да нет, это мышь скребется. Устинья снова легла, но скребущий звук послышался снова.
Какая настырная мышь! И скребется не в углу, а в оконце снаружи…
Что? Устинья села на лавке. В оконце кто-то скребся – негромко, но настойчиво. Устинью облила холодная дрожь – вспомнила, как в первые ночи после Купалий так же скреблись во все оконца упыри. Как манили ее выйти. Неужели опять…
Нет, с упырями покончено! Но кто же тогда? Кто-то из Миколкиных приятелей, о которых, как о шишигах ее дядьки, никому не надо знать? Но они не явили бы себя при Устинье, почуяли бы чужую. Так может… это к ней?
Устинья соскочила с лавки и подкралась к оконцу. Приоткрыла щель пошире и сразу ощутила: кто-то стоит совсем рядом, вплотную, прямо за оконцем. Кто-то шумно дышал в щель. Упыри не дышат. Но это скорее дыхание зверя, а не человека!
Зверя…
– Кто там? – прошептала Устинья.
В ответ только тяжелое горячее дыхание. Надо было испугаться, но почему-то Устинью наполнило воодушевление, схожее с надеждой. Она боялась даже додумать мысль до конца – кто это может быть.
– Кто ты? – повторила она.
Что-то стукнуло возле оконца. Устинья протянула руку – в ладонь ей легло нечто маленькое, гладкое. Знакомых очертаний, сильно нагретое чьим-то теплом. Она пробежала пальцами по вещице и даже без света, наощупь, сразу узнала ее. Ангел с крыльями за спиной, а перед ним святой, преклонивший колени…
Горячая волна вспыхнула в груди, потекла, повлекла ее вперед. Босиком, в одной рубашке, Устинья скользнула к двери, сняла засов, толкнула ее, бесшумно выбралась наружу. Вокруг была беспредельная лесная ночь, звезды ярко сияли, луна, почти полная, лишь чуть потощавшая с краешку, таращилась на глупую девку, что сама вышла к волколаку…
Он ждал ее у крыльца. При свете луны Устинья видела нависающую над ней темную громаду – на голову выше самого рослого человека. Он стоял на задних лапах – ниже пояса волк с пушистым хвостом-поленом, выше – человек с широкой грудью, с буграми мышц на плечах. На волчьей морде сверкали человеческие глаза. Такие знакомые глаза. Устинью пронимало ужасом от близости этого существа, смешавшего в себе две природы и тем нарушившего все мыслимые заповеди, но некая сила не давала ей бежать. В нем была ее судьба, и, однажды это поняв, она уже не могла отступить. Мечты о красавцах дьяконах рассеялись мигом, как все пустое.
Волколак слегка потянулся к ней носом, как опасливый пес, – запах привлекает, осторожность отталкивает. Устинья стояла неподвижно, позволяя крупному влажному носу ее обнюхать, только внутри раскатывала ледяная дрожь. Она ощущала запах зверя, сознавала, как близки к ней острые зубы хищника. Медная иконка была зажата в руке. Вспомнив об этом, она подняла ее и расправила ремешок. Волколак склонился, и Устинья надела медного ангела ему на шею. Потом положила руку на лоб и чуть слышно прошептала несколько слов.
Тьма перед ней вздрогнула, раздвоилась, и Устинья опустила веки. А когда подняла – перед ней на коленях стоял человек, ее рука лежала на человеческом лице. Она хотела снять ее, но человеческая ладонь накрыла ее руку и прижала. Он провел ее рукой по своему лицу, стирая остатки чар. Устинья ощущала его черты: брови, нос, бороду. Все в ней задрожало – уже не от страха, а от волнения и от предчувствия чего-то такого, что несло ей счастье. Счастье, которого она еще не могла ясно вообразить.
– Я не забыл, – услышала она хрипло, почти без голоса произнесенные слова. Его дыхание касалось теплом ее ладони. – Не забыл, что я тебя люблю. Я забыл, что ты тоже… Только это.
Устинья прижала вторую руку ко рту. Не так-то много он сумел сказать, но ей стала ясна ее собственная ошибка. Выбравшись из домовины, Демка не забыл своей любви к ней. Он только забыл, что эта любовь уже принесла ему ответное чувство Устиньи. Невея, нынешнее воплощение демоницы-губительницы, носившей столько разных имен у древних и новых народов, не в силах была отнять любви, не в ее это власти. Она смогла отнять только память о достигнутом счастье – и то ненадолго.
Демка обнял Устинью, стоя на коленях, и прижался лицом к ее груди. Устинья, помедлив, обхватила его голову. Они стояли в темноте под звездами, слитые воедино, как изваяние. Погони и поиски завершены, чары сняты, демоны связаны и запечатаны – больше ничья злая воля не оторвет их друг от друга.
– А колечко помнишь? – прошептала Устинья. – Лесное колечко? Ты мне его принес. Сколько раз оно меня спасало, сколько раз та бесовка у меня его выманить пыталась. Да я не отдавала. В нем и сила волшебная, и еще… Я знала: пока оно у меня, и тебя никто не отнимет.
Демка выпустил Устинью из объятий, сел на ступеньку крылечка и, притянув ее к себе, усадил рядом. Обнял за плечи и снова уткнулся лицом в ее волосы. Здесь было его прибежище – всего человеческого и нечеловеческого, что было в нем, к ему он стремился всю свою непутевую жизнь. Только раньше дороги не знал. А как узнал – пустился бегом через половину волости, и сейчас еще не отдышался после того бешеного ночного бега. Как перекинулся в волка – сам не понял, его оборотило само неистовое желание догнать Устинью поскорее, так быстро, как невозможно для человека ни в лодке, ни верхом.
– Колечко-то… я сам его сделал, – смущенно прохрипел он. – Теперь все помню.
– Как это – сам?
– Помню, как Егорка меня в лес водил, там ночь рябинная над нами сверкала, я с Хоропушкой схватился. Потом кусты нашел, огнем горящие. Помню, вырвал один, а под ним и был золотой такой кругляшок… старые куны. Я то золото взял и у себя в кузне колечко сделал. Помощнички научили…
Устинья подумала и улыбнулась:
– Не врешь? Колечко-то и правда чудесное. Ты что, колдун – волшебные кольца делать?
– А может, и вру, – согласился Демка. – Сам пока не пойму, что правда, а что мерещится. Пока я в той домовине лежал, чего только не видел! Видел, как одна бесовка, с волосами до пят, с каким-то бесом дралась железным и клялась всех его сыновей погубить. Потом какой-то мужик с копьем явился, весь белый, сказал, он был богом в стороне греческой еще до Христа и сам бесов гонял, звали его Синий или вроде того. Потом Богу покорился и ангелом стал, и звался Сасиний, как-то так, а после святым сделался, а только дела своего прежнего не оставил: все ловит по белу свету ту бесовку волосатую. Она все ко мне лезла, а он ее отгонял. Оттого я из домовины и живым вышел. Не знаю, за что он так обо мне радел…
– Если он железный – а ты кузнец, ему родня.
– Бесу железному? Ну, может.
Устинья только вздохнула и прижалась к его плечу. Нужды нет, кто и как сделал это кольцо. Важно только, что через него их судьбы свиты и скованы в одно, как два волоса под молотом небесного кузнеца, и никакая сила больше их не разорвет.
* * *
Около полудня Куприян и Егорка вдвоем бродили по зарослям близ сухой гривы в самой глубине Черного болота. День был ясный, даже в эту глушь проникали солнечные лучи, и ничего угрожающего больше не было в топях, через которые два выросших здесь мудреца легко находили безопасный путь.
– Вот он! – крикнул наконец Куприян. – Лежит, голубчик!
Егорка подошел к нему, и Куприян показал ему крупный серый камень, завалившийся в кусты.
– Давай, поднимай!
Егорка забрался в куст, взял каменного бога за голову и без усилия поднял. Куприян подхватил за основание, и, пятясь, вместе с Егоркой вынес его на гриву. Там они осторожно установили идол в старую яму, где на дне лежала старинная секира без рукояти.
– Ух! – Куприян выразительно вздохнул и отряхнул ладони. – Слава тебе господи! Я уж думал, не поднимем, придется конем везти.
Крупный вороной конь стоял, привязанный возле ели, и хвостом отгонял летучую живность.
– Он ведь, бесяка, коли сам не захочет, его и воловьей упряжкой с места не сдвинешь. А вот пошел же, как миленький. Легким стал, будто не камень, а дерево сухое.
– Стало быть, угодно ему стоять на месте сем. – Егорка оглядел круг из камней, который они сами недавно выстроили заново.
– Что-то знает?
– Знает, что пока стоит земля наша, покоя ей не видать. Не нынче, так завтра опять мертвая литва себя живой возомнит и на нас полезет. На стражу встал.
– В Новгороде говорят, как бы не пришлось самим скоро исполчаться – живая литва на нас копья вострит.
– Ну, вострит – так мы же здесь. И деды наши, и дети, и внуки, брат Куприян, – позаботимся, чтобы и впредь никто с Руси счастлив не выезживал. В первый раз, что ли?
Куприян в ответ хлопнул его по плечу, и они, отвязав вороного, тронулись от сухой гривы назад, к жилым местам.
Каменный бог смотрел им вслед из-под полога зеленых ветвей. Хранитель жизни, вытесанный многие столетия назад руками неведомого народа, не раз уже свергнутый, зарытый и забытый, он старше и сильнее любого беса. Появись опять упыриное воинство с закатной стороны – и он снова вырастет из земли.