Глава 28

“Она прекрасна. Тело как у куклы, картины писать можно. Красивая, нежная, фигуристая. Аппетитная высокая грудь, упругая попа, точеные ноги. И пахло от Даши вишней до безумия, клянусь, я пьянел от нее без вина. Даша была как пластилин в моих руках, я наслаждался ею. Я ее пробовал, узнавал, лапал, облизывал, трогал и целовал. Я хотел ее по-всякому, по-разному, но понимал, что девочка еще, и это меня здорово сдерживало. С ней хотелось нежно, хотелось по-людски и не спешить”. Приват для Крутого В нашей войне перерыв, передышка, пауза. Следующие несколько дней я только и делаю, что пью микстуры и таблетки, ем и сплю. Савелий первые сутки вообще не отходил от меня, но протестовать просто не было сил, и я смирилась. Смирилась с тем, что он рядом, что в любой момент может подойти и сделать больно, но он не делал. Мы вообще молчали, ни он, ни я не хотели первыми начинать разговор, да и о чем, собственно? Тогда ночью я думала, все уже расскажу, но меня накрыла такая истерика, какую я еще в жизни не испытывала. Казалось, что я захлебываюсь обидой, она душит меня и бьет кулаками. И сколько бы я ни пыталась ему признаться, становилось хуже, а потом я просто упала. Помню, что Игорь приехал уже ночью. Мне было так плохо, что я едва соображала, что говорю. Душа горела, я плакала этой болью и не могла больше ей противостоять, и Ему особенно. Савелий Романович так хотел победить – ну что ж, пусть уже берет победу. Я сдаюсь, я так бороться не умею, и у меня нет никакого опыта в боях. Он победитель, так пусть радуется, а я устала быть во всем виноватой, и я просто… кажется, не вывожу роль его нелюбимой. Я думала, что сильная, что вынесу все от него, но на деле я оказалась слабой, трусливой и теперь простывшей до ужаса. Но есть хорошая новость: я начинаю есть. Еще бы, мне с головой хватило того раза, когда Савелий силой меня кормил, держа на руках, как маленькую. Клянусь, если бы я и тогда воспротивилась, он бы залил мне этот суп через капельницу, но я бы поела. Не думаю, что там была хоть капля жалости. Я просто ему пока нужна живой – вот и вся наша правда. Мои синяки постепенно сходят, но внутри болит все так же. Еще никогда Савелий не был со мной настолько холодным и разочарованным, а ведь он все еще не знает всей правды. Той некрасивой правды, где я работаю как крыса не сама по себе, а на его главного врага. И вовсе не на Виктора Беркута, как Крутой думает, а на того, кто был связан с гибелью его маленькой сестры, и я понятия не имею, что он сделает, когда узнает все. Благо я больше не летаю в облаках: там, в той бильярдной, Крутой удачно столкнул меня с них, и я упала. Упала так сильно, что до сих пор встать не могу. И у меня все еще нет возможности позвонить Алисе. Как она там, нормально ли относится к ней тетка? Это незнание меня волнует, а ведь отсутствие новостей – тоже новости. Я хочу узнать, как там сестра, и чем больше времени проходит, тем более тревожно становится мне. Я чувствую: что-то не так. Я плохо это все планировала, все было в такой спешке, и Юра… Он должен был посадить Алису на поезд. Я отдала ему все деньги, он был обязан, тогда почему я так переживаю, что идет не так… Только сейчас я понимаю, что решение отправить сестру к тетке было не очень разумным. Да, это соседний город, но все же не так далеко. Что помешает Мамаю просто приехать и забрать ее? Просто взять, выбить у Юры адрес и исполнить свое обещание долга? Боже, эти мысли сводят с ума, не дают спать, хотя следующие дни я только и делаю, что сплю. Мне то холодно, то жарко, а еще я замечаю Веру рядом. Она днем приходит кормить меня. Молча, без единого слова. Ночами же Савелий со мной, точно надсмотрщик, и мы молчим. Переглядываемся только иногда, но я первая не выдерживаю и отворачиваюсь. Я боюсь, что он воспользуется моим положением, когда я простужена и совсем без сил, но Крутой не трогает меня. Теперь у нас молчаливая стадия войны, и она сама болезненная. Когда я не могла говорить, то думала, что это страшно, но на самом деле нет. Хуже всего, когда Крутой молчит и я понятия не имею, о чем он думает, о чем ненавидит во мне сегодня. У меня своя правда, у него своя. Савелий обычно приходит ближе к полуночи и садится у кровати на пол, спиной ко мне. Теперь всегда спиной ко мне, к своей предательнице. Я вижу, как часто у него напряжены плечи, он иногда курит прямо в комнате, хотя раньше такой привычки я у него не замечала. Мы все переживаем потерю, и уверена, Савелий горюет по Фари не меньше, чем Моника. Мамай. Я думаю и о нем тоже. Как же лихо он обвел меня вокруг пальца. Я должна была только дать информацию, а на деле он навешал на меня смертные грехи. Убийство, покушение, воровство, предательство. Это он сделал или нет – я ничего уже не понимаю, это все произошло так быстро. И главное, это уже ничем не отмыть. Что бы я ни сказала, что бы ни сделала, я утратила то главное, что у нас изначально выстроилось с Савелием, – доверие. Теперь от него не осталось и следа. Крутой больше мне не доверяет и не открывается, да и я сама понимаю, что не хочу показывать ему свои слезы, и еще я понятия не имею, что теперь со мной будет. Зачем он меня забрал и лечит, расправа надо мной все равно будет, так зачем он тянет? Я не понимаю, и ожидание казни, пожалуй, хуже самой казни. – Как ваш сын? – спрашиваю, когда Вера снова приходит и приносит мне еду. Как будто я заключенная, которую никто не выпускает. – Лучше, – коротко сказала Вера и больше ничего не произнесла. Я поняла, что это больная тема, и в душу лезть не хотела. В свою душу, кстати, мне тоже было страшно смотреть, всякие мысли лезли в голову. Нехорошие, хотя тут как посмотреть. Если меня не станет, они все тут выдохнут с облегчением, а Алиса… да наверное, и она тоже. Зачем ей такая гиря, тетя позаботится о ней. Как показала жизнь, я не умею решать проблемы. Пыталась сама, но не вышло, хуже только стало, притом для нас обеих. Если бы мама узнала, что я тут вытворяла, она бы снова померла. Я всегда старалась быть хорошей старшей дочерью, а теперь я просто бандитская подстилка, которую не прибили еще только потому, что я не все сказала. А когда скажу, все закончится. И пожалуй, я уже даже хочу этого. Я просто устала видеть ненависть в глазах Крутого, потому что до этого кошмара он всегда смотрел на меня совсем иначе. Там было уважение, а еще доброта. Савелий был добр ко мне, а я не ценила. Я думала, так и должно быть, и только теперь, потеряв все, понимаю, что наши моменты ласки, нежности и уважения были безумно ценны, и мне выть хочется оттого, что больше нет ничего подобного. Сегодня ночью Савелий приходит позже, и я улавливаю от него запах женских духов. Впервые. Я не смею спросить, с кем он был, какое у меня право, но мне больно. Мне все еще больно, Савелий Романович, вы в этом просто ас. Я невольно дергаюсь, когда он подходит и поднимает руку, чтобы коснутся меня. Я боюсь, что ударит, но Крутой молча стискивает зубы и достает мазь. Снова ни слова в мою сторону, хотя бы что-то, но нет. Не заслужила, и это так больно, невозможно просто, я же тоже живой человек, а не кукла. Закрываю глаза. Слышу, как он садится рядом, молча убирает одеяло и смазывает мои синяки мазью. На ребрах, на плече, на шее. Я не двигаюсь, чувствую сильные руки на своем теле и едва дышу от напряжения. Словно попалась в силки и вот-вот капкан захлопнется, мне просто страшно. Савелий не делает больно, но хуже всего то, что я уже жду этой боли, чтобы почувствовать себя снова живой хотя бы на секунду. Каждое его прикосновение сродни ожогу. Внутри бушует ураган, израненное сердце трещит по швам, когда улавливаю этот женский парфюм от него. Мне больно. Даже теперь, когда уже никаких прав я на него не имею, когда знаю, что ни Савелий, ни я сама уже никогда не простим друг друга, внутри все равно горит это адское пламя. Крутой и здесь первопроходец, потому что ни к кому раньше я такого не ощущала, и мне хочется реветь, рвать на себе волосы и бить его по плечам, но вместо этого я с силой зажмуриваюсь, стараясь не показывать боли. Что такое ревность? Это бешеный голодный пес, который не знает покоя, и я никогда такого не ощущала прежде. Даже когда танцевала для него, когда видела рядом с Кирой, нет. Я тогда вообще не понимала ни черта в отношениях, я влюблялась, а теперь чувствую все, и это так, словно с меня кожу сдирают заживо и без наркоза. Я будто птичка в клетке, которую повесили над костром. Я ревную своего палача. Адски, до боли, до кровавых отметин на сердце. Ревную, когда я отвергнута, больная, нелюбимая, а теперь, похоже, уже даже не интересная. Бросаю мимолетный взгляд на его рубашку: расстегнута – как всегда, на две пуговки. Савелий сегодня был с другой? Другую любил, целовал, а меня только держит тут, как в замке проклятую невольницу. И так хочется мне сказать ему об этом, спросить, даже поскандалить, но я молчу. Не стану унижаться больше. Мы враги теперь, пусть любит, кого хочет, мне все равно. Так я успокаиваю себя, но боль не проходит. Она грызет меня, и я не знаю уже, как мне выйти из этой ловушки, в которую я попала по глупости. «Расскажи ему все», – подсказывает амазонка, хуже ведь не станет. Савелий ведь ищет Милу, потому что он ее пожалел. Может быть, есть шанс, что и Алису мою пожалеет? Она вообще ни при чем, она ничего не сделала и даже не знала толком, где я нахожусь.Вот сейчас, когда уже давно поздно, но ведь стоит попробовать. Крутой поднимается и идет к двери. Я не выдерживаю, сдаюсь. – Я… я сделала это ради Алисы! – я говорю это охрипшим голосом, но он слышит. Останавливается и, обернувшись ко мне, окатывает просто ледяным взглядом. – Что ты сказала? – Я предала тебя ради младшей сестры. Наш отчим поставил нас в уплату долга опасным людям. Я думаю, Крутой что-то скажет, наорет, да хотя бы ударит, но он просто устало смотрит на меня, и его взгляд не выражает ничего, кроме разочарования. – Придумай версию поубедительнее, Воробей. Эта слишком слабая, – говорит холодно и выходит, а я поворачиваюсь на бок и долго смотрю в стену. Я уже даже реветь не могу. Это моя правда, я наконец решилась признаться, но уже слишком поздно. Савелий не поверил мне. Ни единому моему слову.