Глава 18. Последний штрих

На следующее утро я спустилась к завтраку в сопровождении Норы, которая катила моё кресло по коридору с привычной уже ловкостью. В столовой оба брата сидели за столом. Натаниэль читал газету, а Эдмунд ковырял вилкой яичницу, явно не выспавшийся.

Я въехала в комнату, и оба мужчины машинально кивнули в знак приветствия, но никто не заговорил первым. Слышен был только звон приборов о фарфор да тиканье часов на каминной полке.

Нора подкатила меня к столу, помогла устроиться. Слуга тут же принес поднос с кашей и фруктами. Я принялась за еду, стараясь не обращать внимания на давящую атмосферу.

Натаниэль наконец оторвался от газеты, сложил её вдвое и положил рядом с тарелкой. Посмотрел на меня.

— Через час приедет модистка, — сообщил он. — Привезет несколько готовых платьев на выбор.

Я подняла глаза от тарелки.

— Готовых?

— На заказ нового уже не хватило бы времени, — объяснил он, вытирая губы салфеткой. — Прием завтра вечером. Но мадам Сержери — мастер своего дела. Она привезет лучшее, что у нее есть в наличии. Уверен, вы найдете что-то подходящее.

Я кивнула, проглатывая кусочек персика.

— Благодарю.

— Я хочу, чтобы вы чувствовали себя комфортно, — добавил он, и в голосе мне послышались теплые нотки.

Я посмотрела на него, пытаясь понять, что стоит за этими словами. Искренняя забота обо мне? Или желание, чтобы его жена выглядела достойно перед гостями, не ударила в грязь лицом и не опозорила имя Эшфордов? Лицо Натаниэля как обычно было непроницаемым, и прочесть его мысли было невозможно.

Эдмунд оживился, отложил вилку.

— О, модистка! Жанна Сержери, если не ошибаюсь? У нее потрясающий вкус. Фейт, ты будешь выглядеть как королева.

Он привычно подмигнул мне, но улыбка выглядела натянутой. Вчерашняя легкость куда-то испарилась. Он казался усталым, словно плохо спал.

Натаниэль бросил на брата короткий взгляд, но ничего не сказал. Допил кофе, встал из-за стола.

— Мне нужно заняться делами.

Эдмунд тоже поднялся, пробормотал что-то о последних приготовлениях и последовал за братом.

Вскоре после завтрака в мою спальню служанки внесли несколько больших картонных коробок, перевязанных атласными лентами. За ними вошла мадам Сержери собственной персоной.

Она оказалась элегантной француженкой неопределенного возраста, в строгом темно-сером платье и кружевной наколке на волосах. Двигалась плавно, говорила с едва уловимым акцентом, держалась с достоинством опытного мастера, знающего себе цену. За ней семенила молоденькая ассистентка с блокнотом в руках, робко озиравшаяся по сторонам.

— Миледи, — мадам Сержери присела в изящном реверансе. — Для меня большая честь служить вам. Милорд передал, что вам требуется вечернее платье к завтрашнему приему?

— Да, — подтвердила я, откатывая кресло от кровати, чтобы освободить место.

Модистка щелкнула пальцами. Ассистентка принялась разворачивать коробки одну за другой. Оттуда, шурша шелком и кружевами, появлялись платья.

Я смотрела, как они раскладывают их на кровати, словно выстраивают войско на парад. Каждое платье было произведением искусства: вышивка, драпировки, сложные фасоны. Но я понимала, что большинство из них мне не подойдет.

Первым мне показали розовое с множеством рюшей и бантов. Я покачала головой прежде, чем они успели развернуть его полностью.

— Слишком девичье.

Мадам Сержери кивнула понимающе, отложила его в сторону.

Следующим было бордовое бархатное, с высоким воротом и длинными рукавами. Благородное, дорогое, но мрачное, похоже на траурное.

— Нет, — сказала я. — Слишком темное.

Кремовое с золотой вышивкой по подолу и лифу выглядело роскошно, но когда ассистентка подняла его, чтобы показать, я почувствовала тяжесть ткани даже на расстоянии. В таком платье я бы просто задохнулась за вечер.

— Слишком тяжелое.

Лавандовое с кружевом было нежным, воздушным, но закрытым до самой шеи. Я представила себя в нем и поморщилась.

— Следующее.

Изумрудное с открытой спиной заставило меня задуматься. Смелый фасон, насыщенный цвет. Но что-то останавливало. Слишком дерзко для первого выхода в свет после аварии.

— Возможно, — сказала я осторожно. — Покажите остальные.

Персиковое с изящной драпировкой на талии было элегантным, но цвет мне категорически не подходил. Я и так достаточно бледная, персиковые оттенки только усугубят впечатление болезненности.

Серебристо-серое сияло в солнечном свете, падающем из окна, но выглядело холодно и строго. Как доспехи, а не бальное платье.

А потом ассистентка развернула бледно-голубое.

Я замерла.

Платье было легким, воздушным. Шелк переливался, будто вода под луной. Лиф облегал фигуру, талия плавно переходила в широкую юбку. Рукава спускались с плеч изящными фонариками, открывая ключицы и линию шеи. Вышивка жемчужными бусинами на лифе создавала иллюзию морской пены, мерцая при каждом движении.

— Это, — выдохнула я.

Мадам Сержери улыбнулась, довольная моим выбором.

— Отличный выбор, миледи. Оно подчеркнет вашу фарфоровую кожу и сделает глаза ярче.

Она кивнула ассистентке, и та осторожно разложила платье на кровати, расправляя складки.

За моей спиной скрипнула дверь. Натаниэль вошел, но остановился в отдалении, скрестив руки на груди.

Его взгляд скользнул по разложенным платьям.

— Вы выбрали? — спросил он.

— Да, — кивнула я, указывая на голубое. — Это.

Он подошел ближе, рассматривая платье. Взгляд его задержался на открытых плечах. Брови слегка сдвинулись.

— Оно очень... открытое, — произнес он осторожно.

Я почувствовала, как внутри вспыхивает раздражение. Началось. Сейчас он скажет, что это неприлично, что леди так не одеваются, что нужно выбрать что-то закрытое до подбородка.

Но Натаниэль помолчал, потом добавил:

— Но, если вам понравилось, берите его. Только накиньте шаль. В бальном зале может быть прохладно.

Я моргнула, удивленная. Это было... неожиданно.

— Хорошо, — согласилась я. — Шаль, так шаль.

Он кивнул, повернулся к мадам Сержери.

— Подберите к платью подходящую шаль и туфли. И пришлите мне счет.

— Конечно, милорд, — модистка присела в реверансе.

Натаниэль посмотрел на меня еще раз, коротко, будто хотел убедиться, что я довольна выбором, и вышел.

Мадам Сержери хлопнула в ладоши, возвращая мое внимание к платью.

— Alors, миледи, давайте примерим. Нужно будет подогнать по фигуре.

Нора и ассистентка помогли мне переодеться. Процесс был долгим и неловким: сначала сняли домашнее платье, потом надели специальный корсет, затем нижние юбки, и наконец само платье.

Шелк был прохладным на коже. Лиф сидел плотно, поддерживая грудь, но не сдавливая. Юбка ниспадала мягкими складками, скрывая мои неподвижные ноги.

Мадам Сержери обошла меня по кругу, прищурившись критически. Защипывала ткань здесь и там, закалывала булавками.

— Талию нужно ушить, — пробормотала она, больше для себя. — И подол укоротить. Миледи будет сидеть, и длина должна быть соответствующей, чтобы юбка не волочилась по полу.

Я сидела в кресле, глядя на свое отражение в большом зеркале, которое Нора притащила из гардеробной. Женщина в зеркале казалась еще более чужой, чем обычно. Бледная, всё еще довольно худая, но в этом платье она выглядела почти красавицей. Голубой цвет смягчал болезненную бледность, жемчуг добавлял нежности.

— Magnifique, — выдохнула мадам Сержери, отступая на шаг. — Когда мы закончим подгонку, вы будете неотразимы, миледи.

Она увела ассистентку в швейную комнату, прихватив платье, утыканное булавками. Обещала вернуться через несколько часов для повторной примерки.

Нора помогла мне вернуться в домашнее платье и пересесть в кровать. Я откинулась на подушки, чувствуя усталость. Просто примерка, а я уже выдохлась.

***

Повторная примерка прошла быстрее. Платье сидело идеально. Ушитая талия подчеркивала хрупкость фигуры, укороченный подол не собирался складками вокруг ног.

Когда модистка и её ассистентка наконец уехали, увозя с собой отвергнутые платья и обещая прислать туфли и шаль завтра утром, я осталась наедине с голубым творением, аккуратно развешенным на вешалке у окна.

Нора помогла мне подготовиться ко сну. Задернула шторы, поправила одеяло, задула свечи, оставив лишь одну на ночном столике.

— Спокойной ночи, миледи, — прошептала она и тихо вышла.

Я лежала в полумраке, глядя на платье в неверном свете догорающей свечи. И мне вдруг стало не по себе. Завтра я впервые предстану перед множеством незнакомых людей. Они будут смотреть на меня, обсуждать за спиной калеку-графиню, которая имела смелость предстать перед публикой в столь плачевном состоянии.

Зачем я только поддалась уговорам Эдмунда? Его беспечное желание устроить праздник, эта жажда веселья и блеска ослепили меня. Я хотела доказать всем, и мужу в первую очередь, что могу сама решать, как для меня будет лучше, а в итоге загнала себя в ловушку. Я чувствовала себя измотанной после простой примерки, а завтра мне предстоит несколько часов общаться с людьми, улыбаться и делать вид, что я наслаждаюсь ужином.

Тяжёлое, липкое предчувствие катастрофы сжимало горло ледяной рукой. Но отступать было некуда: приглашения разосланы, оркестр заказан, повара уже начали приготовления. Оставалось только стиснуть зубы и пережить завтрашний вечер.