Глава 20. Чужой праздник

Дама в красном не просто вошла, она вторглась в пространство холла, мгновенно перетянув на себя всё внимание. Она пересекала зал плавной, неспешной походкой хищницы, которая точно знает: её добыча никуда не денется. Пышная юбка шуршала при каждом шаге, покачиваясь в такт движениям бедер и приковывая восхищенные взгляды мужчин. Женщины же, напротив, поджимали губы и провожали её осуждающим шепотом, но она словно не замечала их существования. Ей было всё равно. Она играла для одного-единственного зрителя.

Я смотрела на неё во все глаза, болезненно отмечая каждую деталь. Ей было около тридцати — тот самый возраст расцвета, когда юношеская угловатость сменяется уверенной, зрелой чувственностью. Яркий, вызывающий макияж подчеркивал безупречную белизну кожи, алые губы влажно блестели.

Контраст между нами был разительным. Я в своём воздушном, бледно-голубом платье казалась рядом с ней призраком, запертым в инвалидном кресле. Она же была самой жизнью — яркой, громкой, пугающе телесной. Огонь и лед. Порочная страсть и вынужденная невинность.

Она остановилась прямо перед Натаниэлем, проигнорировав всех остальных, и присела в реверансе. Медленно, демонстративно низко. Настолько низко, что глубокое декольте её платья открыло практически всё, что только можно было открыть, не нарушив границ приличий окончательно. Тяжелые локоны медового цвета скользнули вперед, обрамляя лицо золотистой волной.

Она задержалась в этой позе на долю секунды дольше необходимого. Это была не дань уважения хозяину дома, нет. Это было приглашение. Она давала ему возможность полюбоваться видом, и в этом жесте сквозила такая интимность, от которой мне захотелось стыдливо отвести взгляд.

Но я не отвернулась. Я смотрела на её шею, где в свете свечей ослепительно сверкало колье.

Рубины размером с перепелиное яйцо горели на её коже, как капли свежей крови. Они были обрамлены россыпью крупных бриллиантов, каждый из которых сам по себе стоил небольшого состояния. Это украшение было настолько роскошным, что граничило с вульгарностью. Оно не просто украшало, оно кричало о баснословном богатстве дарителя и об особом положении его владелицы.

Натаниэль стоял неподвижно, как статуя. Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда он смотрел на склоненную перед ним женщину.

— Мадам Кронберг, — наконец произнес он.

Голос прозвучал формально, в нём не было ни капли тепла. Но я видела как окаменели его плечи, а руки за спиной сжались в кулаки.

Женщина медленно выпрямилась, и её взгляд, наконец, опустился на меня.

Её глаза выражали что угодно, кроме почтения к хозяйке дома. Она смотрела на меня сверху вниз — буквально и фигурально. Её холодные голубые глаза скользнули по моему лицу, отмечая бледность и, наверное, страх, который я не успела скрыть. Затем взгляд двинулся ниже. Прошелся по плечам, укутанным в "паутину" шали, по моим рукам, судорожно вцепившимся в подлокотники, и, наконец, остановился на ногах, скрытых складками юбки.

Она смотрела на моё кресло не с жалостью, а с каким-то мстительным удовлетворением. В её глазах читалось торжество победительницы, обнаружившей, что соперница даже не может встать, чтобы принять бой.

Уголок её напомаженного рта дрогнул в едва заметной, снисходительной усмешке. Она ничего не сказала, не кивнула, даже не моргнула в знак приветствия. Просто скользнула по мне безразличным взглядом, словно я была не живым человеком, не законной супругой лорда Блэкторна, а досадным предметом интерьера — банкеткой или подставкой для цветов, которую забыли убрать из холла.

Шурша алым шёлком, она демонстративно отвернулась и плавной походкой направилась в бальный зал, оставляя за собой шлейф тяжёлых, пряных духов.

Щёки вспыхнули. Я сидела, пригвождённая к месту своим недугом, и чувствовала, как пальцы до боли сжимают дерево подлокотников. Это было не просто пренебрежение. Это было публичное уничтожение. И множество глаз вокруг видели это. Слуги, замершие у стен, гости, перешёптывающиеся за веерами, моя семья... Все они были свидетелями того, как меня превратили в пустое место в собственном доме.

Сердце сжало ледяным спазмом. Мне было жизненно необходимо, чтобы кто-то опроверг это, чтобы подтвердил мою реальность.

Я резко вскинула голову, стараясь поймать взгляд Натаниэля.

Посмотри на меня, — молила я про себя, впиваясь глазами в его профиль. — Пожалуйста, просто взгляни. Дай мне понять, что ты не с ней. Что я для тебя существую. Улыбнись, кивни, сожми моё плечо, сделай хоть что-нибудь!

Я ждала, что он возмутится её дерзостью. Что его глаза найдут мои, и в них я увижу поддержку, извинение, обещание защиты. Мне нужен был этот якорь, чтобы не утонуть в волне унижения.

Но Натаниэль стоял неподвижно, словно высеченный из гранита. Его челюсти были сжаты так сильно, что на скулах ходили желваки, но он упорно смотрел куда угодно, только не на меня.

Он знал, что я ищу его поддержки, и сознательно отказывал мне в ней.

Внутри что-то оборвалось с тонким, жалобным звоном. Его молчание кричало громче, чем красное платье той женщины. Я осталась совершенно одна посреди сияющего холла, полного людей.

Голос мистера Грейвза, объявившего последних гостей, донёсся до меня словно сквозь толщу воды. Процессия закончилась. Напряжение в воздухе слегка спало, толпа зашевелилась, потекла в сторону столовой, повинуясь приглашению слуг.

Натаниэль наконец пошевелился. Он шагнул ко мне, зашёл за спину и взялся за ручки кресла. Его движения были механическими, лишёнными всякой теплоты. Он повёз меня вперёд, молча, как возят багаж.

Я сидела, глядя остекленевшим взглядом прямо перед собой. Мимо проплывали лица, свечи, цветочные гирлянды, но я их не видела. Единственное, что я чувствовала сейчас — это мучительное, раздирающее желание исчезнуть. Сжаться в комок, стать крошечной, невидимой, раствориться в воздухе. Сбежать в самый тёмный, самый дальний угол поместья и никогда, никогда больше не позволять никому смотреть на меня так, как смотрела она.

***

Столовая встретила нас удушающим великолепием. Сотни свечей в массивных канделябрах плавили воздух, заставляя золото на стенах гореть нестерпимо ярко. Длинный стол ломился от яств: серебряные блюда с дичью, истекающей соком, горы устриц на льду, сложные башни из паштетов и фруктов. Сладковатый запах белых лилий, расставленных в высоких вазах, смешивался с ароматом жареного мяса, дорогих напитков и тяжёлых духов, создавая тошнотворную, дурманящую смесь.

Меня усадили во главе стола, по правую руку от Натаниэля. На то самое почётное место, где должна сидеть хозяйка дома, сердце семьи. Но я чувствовала себя не хозяйкой, а дорогим, но сломанным украшением. Нарядной фарфоровой куклой, которую достали из коробки, смахнули пыль и выставили на всеобщее обозрение, чтобы доказать: «Смотрите, она всё ещё существует».

Слуги бесшумными тенями скользили за спинами, наполняя тарелки. Передо мной поставили бульон — прозрачный, золотистый. Я взяла ложку, и она показалась мне неподъемной, поднесла ее ко рту, но горло перехватило спазмом. Желудок скрутило тугим узлом, протестуя против любой еды. Пришлось опустить ложку обратно и просто водить ею по тарелке, создавая видимость трапезы.

Натаниэль сидел рядом, прямой, как натянутая струна. Он вёл светскую беседу с лордом Эшби о последних парламентских дебатах, кивал в нужных местах, даже слегка улыбался. Его маска была безупречна, броня непробиваема.

Пока не раздался смех.

Он прорезал гул голосов, словно звон разбитого хрусталя, громкий, уверенный, привлекающий внимание.

Натаниэль запнулся на полуслове. Я увидела, как его взгляд, до этого вежливо-отстранённый, метнулся к центру стола.

Там сидела она. Блондинка в красном смеялась над шуткой соседа, картинно запрокинув голову. Это движение было рассчитанным и безупречно соблазнительным: оно обнажало длинную, белоснежную линию шеи, подставляя её свету свечей.

Взгляд Натаниэля прикипел к этой обнаженной коже. Он смотрел на неё так, словно в комнате больше никого не было.

Это длилось всего секунду.

Заметив моё движение, он резко моргнул, словно выходя из транса, коротко глянул на меня, но тут же отвел взгляд, уставившись в свою тарелку, будто она была невероятно интересна.

— За здоровье леди Блэкторн! — провозгласил кто-то с дальнего конца стола, поднимая бокал.

Эти слова прозвучали как издевательство.

— За чудесное выздоровление!

— За прекрасную хозяйку!

Гости зашумели, чокаясь, улыбаясь мне.

Я растягивала губы в ответ. Щеки болели от напряжения, уголки рта подрагивали. Я кивала, как китайский болванчик.

— Благодарю вас... Вы так добры...

Слова благодарности слетали с языка автоматически, вежливые, пустые. Внутри же была пустота, холодная и беспросветная. Я хотела только одного: чтобы этот бесконечный спектакль закончился. Чтобы погасли свечи. Чтобы исчезли эти жующие, пьющие, лживые лица. Я мечтала сорвать с себя это красивое голубое платье, ставшее мне тесным, смыть грим, под которым я прятала болезненную бледность, и забиться под одеяло с головой. Забыть этот вечер.

Ужин тянулся бесконечно. Блюда сменяли друг друга. Люди ели, пили, смеялись. Оркестр играл что-то лёгкое и весёлое. А я сидела, сжавшись внутри, и просто ждала.

***

После ужина гости перешли в бальный зал.

Оркестр занял своё место на возвышении у дальней стены и пространство наполнилось лёгким перезвоном струн.

Нора подкатила моё кресло к группе пожилых дам, расположившихся вдоль стены. Они приветствовали меня кивками, посочувствовали моему состоянию и вернулись к обсуждению платьев гостей и последних светских новостей.

Бонни присела рядом со мной на стул, взяла мою руку.

— Как ты себя чувствуешь, сестрёнка? Устала?

Я сжала её пальцы, благодарная за заботу.

— Немного. Но всё в порядке.

Она улыбнулась, но в глазах читалась тревога.

— Если хочешь, я останусь с тобой. Мне не обязательно танцевать.

Я покачала головой.

— Не говори глупостей. Иди, веселись, не стоит упускать шанс.

Бонни колебалась, но тут к ней подошёл молодой человек, поклонился и попросил её руки для танца. Она бросила на меня вопросительный взгляд. Я улыбнулась, кивнула. Она засмеялась, поднялась и позволила увести себя на паркет.

Музыка заиграла громче. Пары начали кружиться в вальсе. Юбки мелькали, мужчины уверенно вели дам, всё превращалось в водоворот движения и света.

Я сидела неподвижно, наблюдая за танцующими, и впервые с момента попадания в этот мир остро почувствовала свою ущербность. Дело было не в парализованных ногах. Даже если я снова научусь ходить, смогу ли я когда-нибудь так двигаться? С такой беспечной легкостью, с таким доверием к миру, смеясь от легкого головокружения в вихре вальса? Или мое место теперь было здесь среди почтенных матрон, которые сидели вдоль стен, обмахиваясь веерами, и тоже не танцевали. Но у них было прошлое, полное балов, а у меня же украли будущее.

В пестрой толпе мелькнул Эдмунд. Он кружил в танце юную дебютантку в розовом, что-то шептал ей на ухо, заставляя девушку заливаться румянцем. Лицо его сияло. Он был в своей стихии — король праздника, наслаждающийся каждой секундой всеобщего внимания. Казалось, недовольство брата из-за приглашения блондинки стекло с него, как вода. Он смеялся искренне, заразительно, и я на секунду почувствовала укол зависти к этой его способности жить моментом, игнорируя любые бури.

Натаниэль стоял у противоположной стены, вдали от танцующих. Он держал бокал, который, кажется, так и не пригубил. Вокруг него была небольшая группа мужчин, обсуждающих дела, но один за другим они извинялись, находили партнерш и уходили в круг света.

Вскоре он остался один. Мрачная фигура в черном фраке на фоне цветущего сада платьев.

Я видела, как он поднял голову, нашел меня взглядом через весь зал. Поставил бокал на столик. Сделал решительный шаг вперед, явно направляясь ко мне.

Сердце предательски дрогнуло. Может быть, он все-таки... Может, он хочет просто побыть рядом? Защитить от взглядов?

Но тут его путь пересекла фигура в красном.

Блондинка возникла рядом с ним, как по волшебству. Она преградила ему дорогу, склонилась непозволительно близко, вторгаясь в личное пространство. Её рука в длинной перчатке скользнула по рукаву его фрака, собственническим жестом задержалась на локте. Она что-то сказала, запрокинув голову в деланном смехе, выставляя напоказ безупречную шею и то самое колье.

Натаниэль застыл. Он не отстранился. Не сбросил её руку. Он просто стоял и смотрел на неё сверху вниз с непроницаемым, каменным лицом.

— Какая... смелая женщина, — прошелестел голос слева от меня.

Леди Уинтер, старейшина местного общества, слегка наклонилась ко мне. Её веер из страусиных перьев лишь символически прикрывал рот.

— Вы находите? — выдавила я, не отрывая взгляда от мужа и его собеседницы.

— Безусловно, — кивнула дама, и в её выцветших глазах блеснул хищный интерес. — Носить подобные украшения... Это требует определенной дерзости. Особенно учитывая, что рубины такой чистоты нынче редкость. Говорят, один известный ювелир на Бонд-стрит продал такой гарнитур всего месяц назад. И, кажется, заказчик просил сохранить полную анонимность.

Она сделала паузу, давая яду подействовать.

— Как мило с её стороны продемонстрировать эту красоту именно сегодня, не правда ли? В кругу друзей. Некоторые женщины так любят... хвастаться трофеями. Даже если эти трофеи, скажем так, не совсем их по праву.

Щёки полыхнули жаром. Леди Уинтер не назвала имен, не сказала ни слова прямого обвинения, но смысл был кристально ясен. Все знали, все видели этот спектакль и теперь ждали, сломаюсь ли я.

Я посмотрела на рубины, горящие на шее Жозефины Кронберг как раскаленные угли.

И память услужливо подбросила мне картинку: Натаниэль, поспешно захлопывающий кожаную папку. Край плотной кремовой бумаги с золотым вензелем. И цифры внизу счета. Сколько там было?

Тошнота подкатила к горлу. Воздух, раскаленный свечами и разгоряченными телами, с трудом протиснулся в легкие. Хрустальные люстры расплылись перед глазами в мутные пятна света.

Я больше не могла находиться здесь ни секунды. Держать лицо, улыбаться этим стервятникам, делать вид, что не замечаю очевидного, пока эта женщина носит на шее состояние, оплаченное моим мужем. Пока он позволяет ей касаться себя на глазах у всех.

Я подняла слабую руку, подзывая Нору, которая дежурила у стены.

— Увези меня, — прошептала я, когда она подбежала. — В спальню, сейчас же.

— Конечно, миледи. Вам плохо? Позвать лорда Блэкторна?

— Нет! — воскликнула я, возможно, слишком громко, но мне было всё равно. — Просто увези меня.

Нора, испуганно округлив глаза, схватилась за ручки кресла.

Мы двинулись к выходу. Я знала, что нарушаю все мыслимые правила этикета. Хозяйка не может покинуть прием, не попрощавшись с гостями. Я должна была найти Натаниэля, предупредить его, сослаться на мигрень, улыбнуться на прощание леди Уинтер…

К черту. К черту их всех.

Я не оглянулась ни на мужа, ни на его любовницу, ни на танцующего Эдмунда. Смотрела только на спасительные двустворчатые двери.

Когда они закрылись за моей спиной, отрезая грохот музыки и гул голосов, я впервые за вечер смогла вдохнуть. Нора быстро покатила кресло по пустому коридору в холл.

— Я сейчас позову лакеев, чтобы помогли вам подняться по лестнице, миледи, — засуетилась она, останавливая меня у подножия ступеней.

— Иди, — махнула я рукой, чувствуя странную, холодную решимость, которая начала вытеснять тошноту. — Я подожду здесь.

Шаги Норы затихли за поворотом, и я осталась одна в полумраке холла.

Свечи в настенных бра догорали, отбрасывая на стены причудливые, пляшущие тени. Из-за закрытых дверей бального зала доносился приглушенный гул праздника.

Я смотрела на лестницу, теряющуюся в темноте второго этажа. Там, наверху, была моя спальня. Безопасная гавань. Я могла бы сейчас дождаться слуг, подняться, принять снотворное и провалиться в сон без сновидений, оставив этот фарс позади. Закрыть глаза на унижение и взгляды, на очевидную связь моего мужа с этой женщиной. Притвориться, что мне все равно.

Но мне было не все равно. Не из ревности, это чувство я оставила в прошлой жизни. Мне нужна была ясность, а не дурацкие полунамеки и многозначительные взгляды старых сплетниц. Если я собираюсь выживать в этом браке и в этом мире, я должна знать, с чем имею дело. Кто мой враг? И каков масштаб лжи, окружившей меня?

Мой взгляд остановился на двери кабинета Натаниэля.

Пазл почти сложился в моей голове, не хватало всего одно фрагмента – доказательств. Бумаги с подписью и суммой.

Я не чувствовала ни страха, ни колебаний. Никаких угрызений совести о нарушении приватности мужа. Какая может быть приватность, когда меня выставляют посмешищем перед всем графством? Право на правду я заслужила сегодня вечером сполна, вытерпев каждый сочувственный взгляд.

Руки решительно легли на холодные обода колес. Кресло покатилось в сторону кабинета. Я не оглядывалась, мне было плевать, если Нора вернется раньше времени. Я — хозяйка этого дома, и я имею право находиться в любой его комнате.

Подъехав вплотную, я толкнула ладонью темное дерево, дверь подалась легко, без скрипа, словно приглашая меня войти.

Кабинет встретил меня прохладой и полумраком. Лунный свет падал через окно, очерчивая контуры мебели: массивный стол, кресло, стеллажи с книгами.

Я въехала внутрь.