Глава 21. Счет за ложь

Лунный свет падал через высокое окно кабинета, рассеивая вечернюю темноту. Я замерла на пороге, прислушиваясь. Музыка и гул голосов доносились приглушенно, словно из другого мира.

Колеса тихо зашуршали по ковру, когда я подкатила к массивному письменному столу. Его поверхность была безупречно чиста, каждая вещь лежала на своем месте с педантичной точностью. Подставка для перьев, чернильница, стопка свежей бумаги, аккуратно выровненная по краю. Ни одного случайного листка, ни единой помарки. Порядок, достойный человека, который всю жизнь держал эмоции под железным контролем.

Я потянула на себя верхний ящик — заперт. Второй поддался легко.

Сверху лежала та самая кожаная папка, которую Натаниэль так поспешно захлопнул тогда в столовой. Сердце забилось чаще. Пальцы, все еще дрожавшие от пережитого унижения, раскрыли застежку.

Бумаги были сложены стопкой, каждый документ отделен от другого тонким листом промокашки. Я начала перебирать их методично, перекладывая один за другим. Счет за цветочные композиции для приема. Счет за оркестр. Винный погреб. Новые шторы в гостиную. Ремонт крыши в восточном крыле.

Ничего примечательного, обычные расходы богатого поместья.

Я уже начала думать, что ошиблась, что тот злополучный счет затерялся где-то в другом месте, когда пальцы наткнулись на более плотную бумагу. Фактура была другой, дорогой, с едва ощутимым тиснением. Я подняла лист к лунному свету.

В верхнем углу красовался золотой вензель ювелирного дома "Asprey & Co". Один из старейших и самых престижных магазинов Лондона, поставщик королевского двора. Ниже аккуратным канцелярским почерком был выведен перечень:

Позиция: Колье "Ривьера Эдема"

Описание: Одиннадцать бирманских рубинов категории "голубиная кровь" (pigeon's blood) общим весом 87 карат. Огранка: кабошон. Градуированная композиция (центральный камень 15 карат, боковые камни от 11 до 4 карат). Безупречная чистота, отсутствие включений. Обрамление: сорок семь бриллиантов огранки "роза" (1,8–3,2 карата каждый), общий вес 23 карата. Оправа: платина работы мастера Анри Дюбуа. Шарнирные соединения для гибкости. Длина: 42 см.

Стоимость: £750

Оплачено полностью. Получатель: мадам Ж. Кронберг.

Внизу стояла дата. Я застыла, глядя на нее.

Месяц назад, когда Натаниэль якобы ездил в Лондон, чтобы забрать заказанное для меня инвалидное кресло. Когда я думала, что он заботится обо мне, позволила себе надеяться, что между нами что-то меняется.

Горечь поднялась к горлу, обжигая изнутри.

Я попыталась оценить сумму в современных деньгах, но мысли путались, отказываясь укладываться в стройную цепочку. Много? Мало? Для двадцать первого века эта сумма звучала почти смешно, но интуиция подсказывала, что здесь, в девятнадцатом веке, всё иначе.

Я вернулась к папке, лихорадочно перебирая оставшиеся бумаги. Мне нужна была точка отсчета, что-то, с чем можно сравнить.

И я нашла.

Почти в самом конце стопки документов лежал тонкий листок. Заказ на изготовление инвалидного кресла. Мастерская Томаса Харрисона, Кингс-Кросс. Описание конструкции, размеры, материалы. И внизу итоговая сумма.

Тридцать пять фунтов.

Тридцать пять.

Я уставилась на эти цифры, не в силах оторвать взгляд. Математика была жестокой и беспощадной. Семьсот пятьдесят разделить на тридцать пять. Чуть больше двадцати. Колье для любовницы стоило в двадцать один раз дороже, чем средство передвижения для жены-калеки.

Воздух застрял в груди комком, отказываясь выходить. Пальцы сжались, сминая край листа. В висках застучала горячая, яростная кровь. Я хотела разорвать этот проклятый счет, швырнуть его Натаниэлю в лицо, заставить его посмотреть мне в глаза и объяснить, как он посмел.

Я сделала несколько глубоких вдохов, стараясь успокоиться. Руки дрожали так сильно, что я едва удерживала папку. Нужно было убрать её обратно, закрыть ящик, уехать отсюда. Прямо сейчас, пока ярость не затопила полностью, пока я ещё способна двигаться.

Я попыталась сунуть папку в ящик, но пальцы не слушались, движения были резкими, неловкими. Край кожаного корешка зацепился за деревянный фасад, я толкнула сильнее. Папка вырвалась из рук, полетела вниз и с глухим стуком ударилась о пол.

Бумаги веером разлетелись по ковру. Белые прямоугольники, освещенные луной, лежали хаотичной россыпью вокруг моего кресла, обвиняя меня в содеянном.

Я смотрела на этот беспорядок и понимала, что не смогу ничего собрать. Наклониться, дотянуться до пола, аккуратно сложить всё обратно. Мое чертово сломанное тело не позволит мне даже этого. Я могла только сидеть и смотреть на результаты своей несдержанности.

Ну и ладно.

Пусть утром он войдет сюда и увидит. Пусть поймет, что я знаю. Хуже уже не будет. Что он сделает? Выгонит из дома? Так я и сама больше не хочу здесь оставаться.

Я развернула кресло и выехала из кабинета, не оглядываясь.

***

Нора ждала меня в холле в компании двух лакеев. При виде меня на ее лице отразилось облегчение, смешанное с беспокойством.

— Миледи, слава Богу! Я уже думала... — Она осеклась, рассмотрев моё лицо при свете канделябра. — Вам нехорошо? Позвать доктора?

— Нет, — голос прозвучал глухо. — Просто проводи меня в спальню.

Слуги спустили лифт, затащили кресло внутрь. Я сидела, глядя в одну точку, пока мы медленно ползли наверх. Музыка внизу всё ещё играла. Смех, голоса, звон бокалов не стихали. Праздник продолжался без меня. И хорошо. Пусть веселятся и танцуют до рассвета. Мне всё равно.

В спальне Нора начала осторожно снимать с меня платье, расстегивая крючки на спине один за другим. Шелк соскользнул вниз, обнажая плечи. Потом корсет, нижние юбки. Она работала молча, но я чувствовала её взгляд, изучающий, встревоженный.

— Нора, — позвала я, когда она помогала мне натянуть ночную сорочку.

— Да, миледи?

— Сколько тебе платят?

Она замерла, держа в руках край ткани. Удивление отразилось на лице.

— Простите?

— Твоё жалование. Сколько ты зарабатываешь?

Нора медленно опустила сорочку мне на плечи, разглаживая складки. Лицо её покраснело.

— Двадцать пять фунтов в год, миледи, — ответила она тихо, будто стесняясь этой суммы. — Это очень хорошее жалование для горничной. Ваша семья добра к слугам и платит больше, чем в других домах. Многие девушки мечтают попасть сюда на службу.

Двадцать пять фунтов.

Я закрыла глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел.

Тридцать лет. Норе нужно отработать тридцать лет, не тратя ни пенни, чтобы накопить ту сумму, которую Натаниэль швырнул на шею любовницы за один визит к ювелиру. Тридцать лет жизни, проведенных в чужом доме, в заботах о чужой семье, равнялись одной безделушке, которую та женщина надела сегодня, чтобы унизить меня.

— Миледи? — Нора коснулась моего плеча. — Вам точно нехорошо. Вы такая бледная...

— Всё в порядке, — соврала я. — Просто устала. Помоги мне лечь.

Она помогла мне пересесть из кресла, взбила подушки, укрыла одеялом. Поправила край, убрала с лица выбившуюся прядь волос. Её движения были такими заботливыми, почти материнскими. Двадцать пять фунтов в год за то, чтобы ухаживать за чужой больной женщиной. Без выходных, без собственной жизни.

— Спасибо, Нора, — прошептала я. — Можешь идти.

Она присела в реверансе и вышла, прикрыв за собой дверь.

Я потушила свечу, оставленную на прикроватном столике. Снизу всё еще слышалась музыка, но уже тише. Наверное, оркестр устал. Скоро половина одиннадцатого, время, когда Натаниэль приказал им закончить.

Я лежала, уставившись в балдахин над головой, и думала о том, почему, получив невероятный дар второго шанса, возможность начать всё с чистого листа в новой жизни, я снова оказалась здесь? В браке, построенном на лжи. С мужем, который тратит состояния на другую женщину, пока его жена борется за возможность нормально существовать.

Было ли это наказанием? Уроком, который Вселенная решила мне преподать? "Смотри, ты думала, что в прошлой жизни было плохо? Вот тебе похуже".

Или просто больной шуткой судьбы, которой наплевать на справедливость?

Музыка внизу стихла. Оркестр замолчал даже раньше, чем обещал Натаниэль. Но гул голосов всё еще доносился из гостиной. Кто-то громко смеялся. Наверное, Эдмунд, он всегда вел себя так, будто весь мир был создан для его развлечения.

Потом гости начали разъезжаться. Я слышала цокот копыт по гравию подъездной дорожки.

Но не все. Те, кто жил неподалёку: Эмброузы, Кэрроллы, несколько других семей, отправились по домам. Но гости из Лондона и дальних поместий, остались. Слуги расселяли их по гостевым покоям в восточном крыле. Я слышала приглушённый топот ног по лестнице, скрип половиц, тихие распоряжения экономки.

Она тоже там – Жозефина Кронберг. Снимает своё красное платье, расстёгивает рубиновое колье, за которое он заплатил целое состояние. Может быть, держит его в руках, любуется игрой света на гранях камней, вспоминая, как он надевал его на её шею.

Пальцы вцепились в простыню.

Пойдёт ли он к ней этой ночью?

Конечно, пойдёт. Это же идеальная возможность. Все разошлись по комнатам, дом погружается в сон. Он дождётся, пока стихнут последние шаги слуг, и тихо, крадучись по тёмным коридорам, проскользнёт в её покои.

Я перевернулась на бок, прижав ладони к ушам, словно это могло остановить поток образов.

Но они продолжали приходить, яркие и отвратительные. Натаниэль, расстёгивающий корсет красного платья. Его руки на её коже. Её смех, тот самый, который заставил его обернуться за ужином. Рубиновое колье, брошенное на постель, пока они...

— Хватит, — прошептала я в темноту. — Перестань.

Но мой разум не слушался. Он продолжал рисовать картины, одну за другой, методично терзая меня.

Часы в холле пробили полночь. Низкий, протяжный звон разлился по дому, отмеряя конец одного дня и начало другого.

В коридоре послышались шаги, замерли у моей двери.

Я зажмурилась, стараясь дышать ровно, размеренно, изображая сон.

Дверь тихо скрипнула. Полоска света из коридора упала на пол, разрезая темноту.

— Фейт? — послышался осторожный тихий шепот Натаниэля. — Вы спите?

Я не ответила. Лежала неподвижно, прикрыв веки, контролируя каждый вдох и выдох. Может, он решит, что я действительно сплю, и оставит меня в покое.

Но он не ушёл.

Шаги пересекли комнату, приблизились к кровати. Я слышала его дыхание, чувствовала его присутствие рядом. Сердце билось так громко, что, казалось, он должен его услышать.

— Фейт, — повторил он тише. — Нам нужно поговорить.

Нет. Нам не о чем говорить. Иди прочь.

Ткань его фрака зашуршала, когда он сделал ещё шаг. Кровать слегка просела, будто он присел на самый край.

— Весь этот вечер, — голос звучал глухо, устало, — одна сплошная ошибка.

О да. Ещё какая.

— Я не хотел, чтобы все выглядело так... вульгарно. Вы должны знать, что всё не так, как кажется.

"Не так, как кажется"? Неужели? Может, ты скажешь, что рубины на её шее — это просто дружеский подарок? Или что твоё паническое лицо при её появлении мне привиделось?

— Я знаю, что выгляжу в ваших глазах чудовищем, — продолжил он, и я уловила в его голосе нотки отчаяния, которые почти заставили меня открыть глаза. — Но я пытался защитить вас. От неё, от слухов, от всего этого грязного болота.

Защитить? Горькая усмешка чуть не сорвалась с моих губ. Ты позволил ей унизить меня в моем собственном доме. Ты стоял и смотрел, как она смеётся мне в лицо.

Тишина затянулась. Я слышала, как он вздохнул тяжело, будто пытался найти слова и не находил.

— Я не могу объяснить всего сейчас, — прошептал он с мукой. — Но, видит Бог, Фейт, вы — последнее существо на земле, которому я хотел бы причинить боль.

Иди. Просто иди к ней. Она, наверняка, ждёт тебя в гостевых покоях. Вместе вы сможете вдоволь посмеяться над глупой калекой, которая наивно полагала, что у нас может получиться настоящая семья. Над идиоткой, которая поверила в этот спектакль с заботой и "семейным ужином", пока ты оплачивал счета своей любовницы.

— Простите, — прошептал он наконец. — Я не должен был вас тревожить. Время неподходящее.

Кровать снова качнулась, когда он поднялся. Шаги удалились, замерли у двери. Долгая пауза, будто он колебался, хотел сказать что-то ещё. Потом дверь тихо закрылась.

Я открыла глаза.

Слёзы текли по вискам, горячие, беззвучные, пропитывая наволочку. Я не пыталась их остановить. Плакала тихо, почти бесшумно, зажимая рот ладонью, чтобы всхлипы не вырвались наружу. Тело сотрясалось от рыданий, которые я давила в себе весь этот бесконечный вечер.

За окном уже начал сереть рассвет, когда я наконец затихла. Слёзы кончились, оставляя внутри только холодную пустоту.

Я лежала, глядя в светлеющий потолок, и ждала утра.

***

— Миледи, вам нужно поесть хоть что-нибудь, — Нора стояла у кровати с подносом, на котором остывала овсяная каша и чай.

Я покачала головой, отворачиваясь.

— Не хочу.

— Но вам нужно хорошо питаться, чтобы были силы для восстановления…

— Нора, — перебила я, и голос прозвучал жёстче, чем я планировала. — Убери это. И собери меня для выхода на улицу.

Она моргнула, растерянно глядя на меня.

— На улицу? Но, миледи, там холодно, и туман с утра. Вы простудитесь...

— Неважно, — я села, откидывая одеяло. — Просто помоги мне одеться потеплее.

Нора поняла, что спорить бесполезно. Принесла шерстяное платье, тёплую шаль, плащ с капюшоном. Одела меня молча, поджав губы, явно не одобряя затею. Помогла пересесть в кресло.

Слуги спустили меня вниз. В холле было тихо и пусто. Остатки вчерашнего великолепия выглядели жалко при дневном свете. Увядшие цветы в вазах, пятна воска на полу, смятая салфетка, забытая на стуле. Прислуга ещё не успела всё убрать.

— Миледи, я пойду с вами, — Нора потянулась к ручкам кресла.

— Нет, — остановила я её. — Я хочу побыть одна.

— Но...

— Одна, Нора.

Она отступила, явно недовольная, но кивнула.

Я выехала на садовую дорожку. Утро встретило меня серостью и сыростью. Туман стелился по земле плотной пеленой, скрывая очертания деревьев и кустов. Воздух был влажным, холодным, пропитанным запахом гниющей листвы. Я вдохнула полной грудью, приветствуя эту промозглую мглу. Она полностью соответствовала моему состоянию.

Колёса тихо шуршали по гравию, когда я покатила кресло вперед. Туман обволакивал меня, превращая мир в размытое, нереальное пространство. Деревья возникали из белесой мути призрачными силуэтами и снова растворялись за спиной. Было ощущение, что я еду в никуда, в пустоту, где нет ни прошлого, ни будущего.

Дорожка вывела меня к озеру. Вода была совершенно неподвижной, чёрной, покрытой клочьями тумана. Я подкатила к краю деревянного пирса, остановилась. Замерла, глядя на тёмную гладь.

Как жить дальше?

Этот вопрос крутился в голове всю ночь. Я могла рассказать всё отцу, попросить его забрать меня. Покинуть этот дом и этот брак. Вернуться в отчий дом, где меня любили и где не было лжи. Но что тогда? Стать обузой для семьи? Сидеть в девичьей, пока мачеха нашептывает отцу за моей спиной о том, как я их всех опозорила?

Или остаться здесь. Притвориться, что всё в порядке. Закрыть глаза на любовницу, на ложь и унижение. Жить в холодном, мёртвом браке, где муж покупает тебе дешёвое кресло, а ей — королевское колье.

Оба варианта были одинаково невыносимы.

За спиной раздались торопливые шаги. Я медленно развернула кресло, чтобы встретиться с мужем лицом к лицу.

Натаниэль стоял в нескольких метрах от меня, без пальто, в расстегнутом жилете, словно выскочил из дома в спешке. Волосы растрепаны, под глазами залегли темные круги, лицо бледное, осунувшееся. Он выглядел так, будто эта ночь перемолола его так же безжалостно, как и меня.

— Фейт, — произнес он хрипло, делая неуверенный шаг навстречу. — Нам нужно поговорить...

— О чём, интересно, вы собираетесь поговорить? — перебила я, и мой голос прозвучал пугающе ровно, почти безразлично. — О том, как удобно принимать любовницу в собственном доме? Даже ездить никуда не нужно. Полный комфорт.

Мышца на его щеке нервно дернулась, словно от удара.

— Я её не приглашал, — произнёс он медленно, глядя мне прямо в глаза.

Из моего горла вырвался короткий, едкий смешок.

— То есть саму связь вы не отрицаете? Принципиален лишь тот факт, что приглашение отправил кто-то другой? — Я смотрела на него, и внутри разрасталась ледяная пустота.

Натаниэль поморщился, словно от физической боли. Он открыл рот, чтобы возразить, но я не дала ему шанса.

— Сколько? — спросила я резко.

Он нахмурился, сбитый с толку.

— Что?

— Сколько вы ей платите? За каждую ночь или оптом, сразу за месяц? — Я видела, как его лицо каменеет, превращаясь в маску, но меня уже несло. — Рубиновое колье стоимостью в семьсот пятьдесят фунтов — это, как я понимаю, просто бонус? Чтобы она чувствовала себя ценной, пока вашей жене предлагается выбирать платье для бала из того, что не нашло покупателя в ателье местной модистки?

Глаза Натаниэля потемнели. В них не было удивления — он знал, что я видела этот счет. В них был мрачный ужас человека, которого приперли к стене неопровержимыми фактами, и он не имеет права на защиту.

— Важно не то, сколько это стоило, — начал он глухо, но я перебила.

— Важно — откуда деньги, Натаниэль? Откуда у "экономного" лорда Блэкторна, который урезает расходы на свечи и паштет, нашлось целое состояние на побрякушку для потаскухи?

Я подалась вперед в кресле, чувствуя, как гнев выжигает слезы, оставляя только сухую ярость.

— Это деньги моего отца, верно? Моё приданое. Те самые средства, которые должны были обеспечить наше будущее.

Натаниэль побледнел так, что стал похож на мертвеца. Он сделал быстрый шаг ко мне, протянул руку, словно хотел коснуться моего плеча, остановить этот поток обвинений, но рука замерла в воздухе, не встретив ничего, кроме моего ледяного взгляда.

— Фейт, послушайте меня... Вы не понимаете всего контекста...

— Я всё прекрасно понимаю! — мой голос сорвался на крик, эхом отражаясь от глади озера. — Вы женились не на мне. Вы женились на банковском счете Томаса Мейсона! Вам нужна была не жена, а кошелек, чтобы оплачивать свои пороки!

Его рука бессильно опустилась. Он стоял передо мной — высокий, сильный мужчина, который сейчас выглядел так, словно его били. Я видела, как в его глазах рушится какая-то плотина. Там была уже не просто растерянность, там была агония.

— Вы сломали мне жизнь, — прошептала я, и этот шепот бил больнее крика. — Вы заперли меня в этом браке, в этом холодном доме, превратили в посмешище для всего графства... И ради чего? Чтобы иметь возможность содержать дорогих шлюх на деньги, которые мой отец зарабатывал потом и кровью?

— Нет! — выкрикнул он вдруг, и в голосе прорезалось отчаяние. Он снова шагнул вперед, сокращая дистанцию до минимума, нависая надо мной, но не угрожающе, а умоляюще. — Боже, нет, Фейт, это не так! Я никогда не трогал ваших денег ради... этого. Всё гораздо сложнее! Дайте мне шанс объяснить!

— Сложнее — это когда пытаешься выжить, потеряв способность ходить! — выплюнула я ему в лицо, отшатываясь от его близости. — А у вас всё просто. Вы — лжец и вор, Натаниэль. Вы украли у меня всё: мою жизнь, мою свободу, мою гордость. И теперь вы крадете моё наследство, чтобы вешать камни на шею другой женщины.

Челюсти его сжались так сильно, что побелели губы. Он смотрел на меня взглядом загнанного зверя, но в этом взгляде больше не было холода. Там была мука. Он выглядел как человек, которого медленно распиливают пополам, но он не может даже закричать.

— А знаете, что ещё забавно? — я уже не могла остановиться, слова летели сами, яростные, разящие. — Счёт за моё кресло — тридцать пять фунтов. Это в двадцать раз дешевле, чем её колье. Вот она — реальная цена вашей "заботы". Вот столько я стою для вас. Дешёвка в инвалидном кресле против драгоценной любовницы.

Я перевела дыхание, чувствуя, как от обиды перехватывает горло.

— И при этом у вас хватало наглости обвинять меня! Вы смотрели на меня как на падшую женщину, запрещали общаться с братом, пытались подловить на каждом неверном слове. Вы играли в оскорбленную добродетель, отгораживали меня от мира, запирали в четырех стенах, якобы спасая мою репутацию... А сами в это время ездили к ней?

Мне вдруг в голову пришла неожиданная мысль, и я поспешила озвучить ее, не успев как следует обдумать.

— Пока я заново училась дышать и сидеть после аварии, пока я выживала в аду боли и беспомощности, вы грели её постель? И смели упрекать меня в неверности? Я ничего не помню о том, в чем вы меня обвиняете, Натаниэль. И глядя на вас сейчас, я начинаю думать, что никакого любовника и не было. А то прощальное письмо... может, это была вовсе не история любви? Может, это была лишь попытка сбежать? Отчаянный, безумный рывок из кокона вашей лжи и тотального контроля, в котором я просто задыхалась!

Он дернулся, словно от боли.

— Прекратите, — прохрипел он. — Прошу вас...

Он попытался взять меня за руку, попытаться установить хоть какой-то контакт.

— Фейт, вы имеете право злиться и ненавидеть меня — я заслужил, — его голос дрожал, ломаясь на каждом слове. — Но прошу вас, дайте мне всё объяснить. Я не крал ваши деньги…

— Меня не интересуют ваши излияния! — Я резко отдернула руку, вжимаясь в спинку кресла, максимально увеличивая дистанцию между нами. — Я просто не хочу вас видеть. Не хочу ничего знать о вас!

Слёзы наконец потекли по щекам, горячие, обжигающие.

— Идите вы к чёрту, Натаниэль! — процедила я сквозь зубы. — Уходите к ней, платите ей, делайте что хотите, только исчезните из моей жизни!

Он замер. Рука, тянувшаяся ко мне, безвольно опала. Он сглотнул, открыл рот, будто хотел что-то сказать, оправдаться, молить о прощении, но слова застряли в горле.

Потом развернулся и пошёл прочь. Туман поглотил его силуэт за несколько секунд.

Я осталась одна на пирсе.

В груди саднило, болело так, будто кто-то вырвал оттуда всё живое, оставив зияющую рану. Я прикрыла лицо руками, качаясь вперёд-назад, и плакала.

Минуты тянулись медленно. Холод забирался под одежду, пробирал до костей, но мне было всё равно. Я просто сидела не в силах пережить раздирающую меня боль.

За спиной снова раздались шаги.

Быстрые, уверенные.

Я не обернулась.

— Я уже всё сказала, — бросила я устало, отнимая руки от лица. — Не хочу вас видеть.

Шаги не остановились, а наоборот приблизились.

Чьи-то руки легли на ручки моего кресла.

— Что...

Резкий толчок. Кресло дёрнулось вперёд, покатилось к краю пирса. Я вскрикнула, вцепилась в обода, пытаясь затормозить, но ткань перчаток лишь беспомощно проскользывала по влажному металлу. Инерция была слишком сильной.

Край настила стремительно приближался.

— Нет! — закричала я, понимая, что остановить движение невозможно.

Передние колёса сорвались в пустоту, мир перевернулся.

Я не вылетела из кресла — кожаные ремни, фиксирующие мои бесполезные ноги, держали намертво. Вместо этого вся конструкция опрокинулась, увлекая меня за собой.

Вода была ледяной и твёрдой как бетон. Она ударила в лицо, выбивая воздух из лёгких, и мгновенно сомкнулась над головой.

Я попыталась вынырнуть, инстинктивно взмахнула руками, гребя к поверхности, но меня тут же дёрнуло назад. Кресло тянуло вниз с неумолимой силой.

Паника взорвалась в груди. Я дёргалась, извивалась всем телом, пытаясь освободиться, но ремни на ногах стали капканом. Я была прикована к этому тонущему якорю. Я почувствовала, как колёса и рама погружаются в ил, утягивая меня в черноту.

Лёгкие горели огнём. Я видела сквозь мутную толщу воды искажённый свет наверху. Рот распахнулся в беззвучном крике, и ледяная вода хлынула в горло, вытесняя остатки жизни.

Только не так. Господи, только не снова. Я не хочу умирать!