Глава 22. Руины безупречности

Натаниэль (12 часов назад)

Музыка играла слишком громко. Смех гостей казался стеклянным, режущим слух, а воздух в бальной зале был таким густым от запахов духов и пудры, что каждый вдох давался с трудом.

Я стоял у стены, сжимая бокал так, что ножка, казалось, вот-вот хрустнет. Мой взгляд был прикован к точке где-то поверх голов танцующих, но периферическим зрением я видел только одно – её.

Фейт сидела в кресле, прямая, как струна, бледная до синевы. Вокруг неё образовалась зона отчуждения — неявная, но ощутимая.

Даже Бонни, её весёлая, легкомысленная сестра, упорхнула. Я видел, как она, смеясь, подала руку какому-то молодому офицеру и растворилась в пёстром вихре вальса. Юность эгоистична. Бонни не заметила, как сжались пальцы Фейт на подлокотниках, когда она осталась одна. Она просто хотела танцевать.

Выходка Жозефины была не просто скандалом, это был акт войны. Но войны странной, извращённой, в которой она считала, что сражается за меня, уничтожая мою жену.

И теперь Фейт сидела посреди переполненного зала в абсолютном вакууме. Брошенная сестрой, выставленная на посмешище любовницей мужа и игнорируемая самим мужем.

Я услышал смех. Грудной, переливчатый, когда-то казавшийся мне воплощением живости и понимания, но теперь он звучал вульгарно и отчаянно. Жозефина смеялась слишком громко, запрокидывая голову, сверкая тем самым колье, которое сейчас жгло мне совесть, словно раскалённый ошейник.

Она поймала мой взгляд и вскинула бровь, словно спрашивая: «Ну что, ты доволен? Ты видишь, какая она жалкая?»

Я отвернулся, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Жозефина не понимала. Она думала, что срывает маски. Но она не видела того, что видел я. Она била по призраку прошлого, но попадала в живого человека, который только-только начал мне доверять. И этот удар мог разрушить всё то хрупкое, что я пытался построить на пепелище нашего брака.

Я перевёл взгляд в сторону буфета. Эдмунд стоял там, небрежно опираясь на стойку, и салютовал мне бокалом. На его губах играла та самая лёгкая, почти невинная улыбка, которую я знал слишком хорошо.

Конечно, он тоже приложил к этому руку.

Жозефина не осмелилась бы явиться без приглашения. Охрана не пропустила бы её экипаж за ворота, если бы её имя не значилось в списках. Кто-то должен был вписать её туда. Кто-то, кто наслаждается хаосом.

Эдмунд не сводил с меня глаз, ожидая реакции. Это была его любимая игра с самого детства — «Сломай статую». Когда нам было по десять, он подкладывал репейник мне под седло или портил мои учебники, надеясь увидеть слёзы, крик, хоть какую-то вспышку ярости идеального старшего брата. Но я всегда молчал. Отец учил меня быть скалой, о которую разбиваются волны, и я проглатывал обиду, лишая Эдмунда его триумфа.

Годы шли, и детские шалости превратились в изощрённые пытки. Теперь он не резал подпруги у лошадей — он резал по живому, уничтожая мою репутацию и спокойствие моего дома. Пригласить любовницу брата на бал, где присутствует его жена? Для Эдмунда это была просто очередная проверка на прочность. Он жаждал увидеть, как треснет мой безупречный фасад, как я сорвусь, устрою скандал, вышвырну её вон.

«Не дождёшься», — подумал я, отвечая ему ледяным кивком.

Я видел, как дёрнулся уголок его рта. Разочарование. Он снова не получил своего шоу. Но цена моего спокойствия была слишком высока.

Фейт повернула голову. Я почувствовал её взгляд кожей — измученный, затравленный. Она искала меня. Искала защиты у мужа, который позволил любовнице войти в этот зал и публично унизить хозяйку дома.

«Не смотри», — приказал я себе, делая глоток уже тёплой жидкости из бокала.

Если я встречусь с ней глазами, что я там увижу? Презрение? Отвращение? Она ведь не глупа. Она видит Жозефину, которая ведет себя так, будто это она хозяйка бала, видит меня, трусливо прячущегося за вежливыми разговорами с лордом Грэнби.

— …полагаю, урожай в этом году будет скудным, Натаниэль? — бубнил Грэнби.

— Безусловно, — ответил я механически, не слыша вопроса.

Я чувствовал себя так, словно с меня сдирают кожу. Я должен подойти, должен встать рядом, положить руку на спинку её кресла, показать всем этим стервятникам, на чьей я стороне. Но ноги налились свинцом. Я помнил тот день, три года назад. Её взгляд — такой прямой и уничтожающий. «Вы ведёте себя недостойно, милорд».

Если я подойду сейчас, не увижу ли я опять то же самое? Не прочту ли в её глазах: «Ты пожалеешь об этом, Натаниэль»?

И я смалодушничал, отвернулся. Снова.

Вечер тянулся, как пытка. Я переходил от группы к группе, улыбался, кивал, сыпал комплиментами дамам, которых не запоминал. Маска, приросшая к лицу с детства. «Держи лицо, сын. Никто не должен видеть твоих слабостей». Отец был бы мной доволен. Я стоял посреди руин своей жизни и выглядел безупречно.

В какой-то момент толпа поредела. Я вновь посмотрел в сторону Фейт. В её позе, обычно такой гордой, сквозила растерянность. Она выглядела потерянной и такой хрупкой, что у меня кольнуло в груди.

К чёрту страх, к чёрту прошлое. Она моя жена.

Я сделал шаг, решительно направляясь к ней через зал.

— Натаниэль!

Рука в шёлковой перчатке перехватила мой локоть. Жозефина. Она пахла тяжёлым мускусом и розами — запах, который раньше успокаивал меня, теперь казался удушающим.

— Куда ты так спешишь, милый? — она улыбнулась, но в глазах не было игривости. — Оркестр играет вальс. Разве ты не пригласишь меня? Твоя жена всё равно не может танцевать. Ей остаётся только смотреть. И, судя по её лицу, зрелище ей не по вкусу.

Я замер. В её словах был яд, но я знал этот яд — это было её лекарство от иллюзий. Она искренне верила, что Фейт сейчас сидит там и злится не из-за одиночества, а из-за ущемлённого самолюбия.

— Я не танцую сегодня, Жозефина, — ответил я тихо, высвобождая руку. — Тебе лучше найти себе другого партнёра.

— О, не беспокойся, — она понизила голос до шипящего шепота, придвинувшись ближе. Веер коснулся моего плеча. — Я найду достойную замену очень быстро. Возможно, даже более… отзывчивую, чем ты сегодня.

Она сделала паузу, изучая моё лицо с насмешливым прищуром, но в глубине её глаз я видел напряжённое ожидание.

— Или ты ревнуешь? — спросила она чуть тише, поигрывая веером. — Я видела, как ты смотрел в сторону полковника Стоуна, когда я смеялась над его шуткой. Неужели собственнический инстинкт проснулся?

Я промолчал, чувствуя, как внутри разливается странная, глухая пустота. Ревность? Это чувство казалось сейчас таким далёким и абсурдным, словно мы говорили на мёртвом языке. Мне было абсолютно всё равно, кому она дарит свои улыбки — полковнику, герцогу или самому королю. Та, прежняя связь, которая держалась на моем отчаянии и острой, как бритва, потребности в поддержке, выгорела дотла.

Но сказать ей это в лицо — «Я ничего не чувствую, Жозефина, ты мне безразлична» — было бы слишком жестоко. Она была моим союзником в самые тёмные времена, и я не мог ударить её по самому больному, по её женской гордости.

— Оставь Стоуна в покое, — ответил я уклончиво, позволив ей услышать в моём голосе то, что она хотела. — Он не тот человек, с которым стоит играть в такие игры.

Её губы тронула торжествующая улыбка. Она приняла мою вежливость за ревность, мою усталость — за подавленную страсть. Пусть. Если это маленькое заблуждение позволит нам разойтись без сцен, я готов ей подыграть.

Мой взгляд скользнул поверх её прически туда, где сидела Фейт.

Сердце пропустило удар. Над креслом моей жены нависла леди Уинтер. Старая сплетница склонилась к самому уху Фейт, нашёптывая что-то, прикрыв рот веером. Я знал этот хищный наклон головы. Леди Уинтер не говорила комплиментов. Она впрыскивала яд, медленно и с наслаждением.

Фейт сидела неподвижно, но даже отсюда я видел, как побелели костяшки пальцев, сжимавших подлокотники кресла.

Мне нужно было быть там сейчас же.

— Прости, — бросил я Жозефине торопливо. — Мне нужно вернуться к своим обязанностям.

Я качнул головой, обозначая конец разговора, и сделал шаг в сторону, аккуратно, но решительно обходя её пышные юбки. Жозефина бросила мне в спину что-то резкое, обиженное, но я уже не слушал.

Я продирался сквозь толпу, обходя танцующих. Только бы успеть прервать этот разговор, пока леди Уинтер не сказала чего-то непоправимого.

Но когда я наконец вырвался на свободное пространство, место у колонны пустовало.

Я огляделся, чувствуя, как холодная игла паники колет под рёбрами. Леди Уинтер сидела в кругу других почтенных матрон, обмахиваясь веером с видом победительницы. Их головы были сближены, шёпот змеился между ними, а острые, осуждающие взгляды направлены на дальние двери.

Голубое платье мелькнуло у выхода. Я успел заметить лишь спинку инвалидного кресла, которое Нора торопливо выкатывала из зала.

Я дёрнулся вслед за ней. Тело среагировало быстрее разума — догнать, остановить, объяснить…

— Ваша светлость! — передо мной возникла герцогиня Уоррингтон, необъятная в своём лиловом бархате. — Неужели вы покидаете нас в разгар веселья? Мы как раз обсуждали предстоящую охоту…

Я застыл. Десятки глаз смотрели на меня. Если я сейчас побегу за женой, как мальчишка, бросив гостей, скандал разгорится с новой силой. Я должен остаться. Я хозяин дома, лицо рода.

— Конечно нет, ваша светлость, — произнёс я деревянным языком, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. — Я весь внимание.

Остаток бала прошёл как в тумане. Я улыбался, когда нужно, смеялся, когда шутили другие, но все мои мысли были там, наверху, за закрытыми дверями её спальни.

Когда последний экипаж наконец скрылся за воротами, а оставшиеся гости разбрелись по своим комнатам, часы уже пробили полночь. Я взлетел по лестнице, на ходу срывая шейный платок, который душил меня весь вечер.

Я замер у её двери, чувствуя, как сердце совершает болезненный кульбит.

Нужно уйти. Оставить её в покое. Дать ей выспаться после того кошмара, в который превратился её вечер. Но ноги не слушались. Потребность увидеть её, убедиться, что она здесь, была сильнее голоса разума.

Я осторожно нажал на ручку. Дверь поддалась. Слабый свет из коридора скользнул по полу, выхватывая очертания комнаты.

— Фейт? — мой шёпот прозвучал жалко, почти испуганно. — Вы спите?

Тишина. На кровати под одеялом угадывался неподвижный силуэт. Она лежала так тихо, словно не дышала. Конечно, она спит. Или… притворяется, чтобы не говорить со мной. И я не мог её за это винить.

Я должен был закрыть дверь и уйти. Но вместо этого я сделал шаг внутрь. Подошёл к кровати, стараясь ступать неслышно, хотя пол всё равно предательски скрипнул. Вблизи я различил её профиль на подушке, размеренное, слишком ровное дыхание. Слишком контролируемое для сна.

— Фейт, — прошептал я снова, сглатывая ком, вставший в горле. — Нам нужно поговорить.

Никакой реакции. Она не шелохнулась. Это молчание было красноречивее любого крика: «Уходи».

Я опустился на самый край кровати, стараясь не тревожить её, но матрас всё равно просел под моим весом. Я сидел рядом с женой, но между нами была пропасть, которую я сам же и вырыл.

— Весь этот вечер, — слова срывались с губ тяжело, как камни, — одна сплошная ошибка.

Я посмотрел на её закрытые глаза, на напряжённую линию рта. Она слышит. Я знал, что она слышит.

— Я не хотел, чтобы все выглядело так... вульгарно. Вы должны знать, что всё не так, как кажется.

Господи, как глупо это звучит. «Не так, как кажется». Словно я пытаюсь оправдать ребёнка, разбившего вазу, а не мужчину, чья любовница разгуливает по его дому в драгоценностях стоимость годового бюджета небольшого поместья. Но как объяснить ей, что мой страх был сильнее здравого смысла?

— Я знаю, что выгляжу в ваших глазах чудовищем, — признался я, и голос предательски дрогнул. — Но я пытался защитить вас. От неё, от слухов, от всего этого грязного болота.

Я вспомнил её лицо на балу — растерянное, ищущее поддержки. А я отвернулся. Какая уж тут защита? Я защищал только свою трусость.

Тишина в комнате стала густой, звенящей. Я ждал, надеялся, что она откроет глаза, закричит, прогонит меня — что угодно, лишь бы не это мёртвое молчание. Но она продолжала лежать неподвижно.

— Я не могу объяснить всего сейчас, — выдохнул я, чувствуя полное поражение. — Но, видит Бог, Фейт, вы — последнее существо на земле, которому я хотел бы причинить боль.

Её ресницы даже не дрогнули. Я понял, что проиграл. Она не поверит мне сейчас. Не поверит моим словам, брошенным в темноту. Мне нужно заслужить право быть услышанным, а сегодня я это право потерял.

— Простите, — прошептал я, поднимаясь. Ноги казались ватными. — Я не должен был вас тревожить. Время неподходящее.

Я постоял ещё мгновение, глядя на неё, запоминая этот момент моей слабости. Хотелось коснуться её руки, убрать прядь волос со лба, но я не посмел.

Я развернулся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь, оставляя её наедине с её притворным сном и моей вполне реальной виной.

Внутри ворочалось глухое разочарование. Я снова сбежал. Снова отложил правду на потом.

В полумраке коридора мелькнула тень. Жозефина стояла у окна, поигрывая веером. В лунном свете ее лицо выглядело усталым, но она тут же надела привычную игривую маску.

— Выставила за дверь? — спросила она с насмешкой, скользнув взглядом по моей расстёгнутой рубашке. — Какая досада. А я как раз думала, каково тебе сейчас снова возвращаться в пустую, холодную постель.

Она сделала шаг ближе, и я почувствовал знакомый запах мускуса.

— Моя комната в гостевом крыле не заперта, Натаниэль, — её голос понизился до интимного шёпота. — Там тебя ждёт женщина, которая не оттолкнёт. И которая… способна дать тебе то, что нужно мужчине — честность, а не этот бесконечный спектакль с «бедной страдалицей».

Меня накрыло волной брезгливости. Но не к ней, а к той правде, которой она пыталась меня ударить. Она намекала, что я снова попался на крючок, пожалев калеку, которая завтра вонзит мне нож в спину.

— Между нами всё кончено, Жозефина, — сказал я тихо, но так твёрдо, как только мог. — Ты получила то, что хотела. Появилась здесь, унизила мою жену, продемонстрировав всем этот… подарок. Считай это прощальным жестом.

Она фыркнула, складывая веер с резким щелчком, похожим на выстрел. В её глазах мелькнула не злость, а разочарование — как у врача, чей пациент отказывается от лечения.

— Ты думаешь, я надела это колье, чтобы унизить её? — она покачала головой, глядя на меня почти с жалостью. — О нет, милый. Я надела его, чтобы ты увидел её реакцию. Чтобы ты вспомнил, кто она такая. И кто ты для нее.

— Я знаю, кто я, — оборвал я её, чувствуя, как внутри шевелится холодное раздражение. Её слова били в самые уязвимые места, но я не хотел верить в её версию реальности. — И я знаю, кто она. Я принял решение остаться с женой, начать всё сначала.

Её глаза округлились, а затем она рассмеялась тихо и зло.

— Ты идиот, Натаниэль. Ты веришь ей? Это же представление! Она играет тобой, как играла всегда.

— Она изменилась, — выпалил я, чувствуя, как загораются щёки. — После аварии… это не просто амнезия. Она теперь другой человек.

— Ах да, авария, — Жозефина шагнула ко мне вплотную, её лицо исказилось гримасой презрения. — Хороший удар головой о мостовую порой творит чудеса. Жаль только, что эффект бывает обратимым. Как думаешь, когда к ней вернётся память? Когда она снова станет ледяной стервой, и вспомнит, что купила тебя на папочкины деньги, оставшиеся на сдачу от угольных шахт?

Я застыл. Её слова попали точно в цель, в мой самый глубокий, самый тёмный страх. «Что, если это временно? Что, если я влюблюсь в мираж, а проснусь рядом с той, кто снова оттолкнет меня?»

Жозефина увидела мою реакцию. Торжествующая улыбка коснулась её губ.

— Видишь? Ты сам знаешь, что это правда. Ты боишься её. Боишься, что она вспомнит.

— Это не имеет значения, — процедил я сквозь зубы, отсекая этот страх. — Я люблю её.

Слова повисли в воздухе. Я сам не ожидал, что скажу это вслух. Жозефина отшатнулась, словно я ударил её. На мгновение маска уверенности слетела с неё, обнажив растерянность и боль отвергнутой женщины.

— Ты никогда не говорил мне ничего подобного, — прошептала она, и в её голосе сквозила горечь.

— Прощай, Жозефина. Тебе лучше уехать на рассвете.

Она выпрямилась, собирая остатки гордости. Взгляд её стал колючим, обиженным.

— Что ж, выбирай её. Выбирай свои фантазии о счастливом браке. — Она прошла мимо меня, шурша юбками, и у самого плеча бросила, не оборачиваясь: — Но не приползай ко мне обратно, Натаниэль. Не приползай, когда она вспомнит всё и снова отвергнет тебя. Я не стану утешать тебя дважды.

Её шаги затихли в конце коридора.

Я остался один в тишине, которая звенела в ушах, смешиваясь с эхом её злых пророчеств.

Я знал, что не смогу уснуть. Ноги сами понесли меня вниз, в кабинет. Там, среди книг и отчётов, мне всегда удавалось вернуть контроль.

Дверь кабинета была неплотно прикрыта. Странно. Я всегда закрывал ее, это было одним из моих привычных ритуалов.

Я толкнул створку и замер на пороге. На полу белели листы. Кожаная папка для счетов лежала раскрытой на ковре возле стола.

Если бы здесь побывал слуга или вор, он бы не оставил столь явных улик. Единственной, кто не смог бы собрать бумаги, выронив их из ослабевших рук, была Фейт.

Она была здесь, видела всё. Теперь у нее есть не только подозрения и догадки, у неё есть доказательства моей вины.

Я начал медленно, аккуратно собирать листы. Выравнивал края, складывая их в идеальную стопку, уголок к уголку. Отец учил: «Порядок на столе — порядок в мыслях». Руки дрожали, но я заставлял их двигаться точно. Лист, промокашка, еще один лист.

Всё должно быть идеально. Я должен всё исправить. Сложить.

Я резко сжал край папки, пальцы до боли впились в кожаный переплёт, а потом, размахнувшись, швырнул её в стену.

Папка врезалась в полку с книгами с глухим стуком. Кожа лопнула, завязки не выдержали. Бумаги белым дождем брызнули во все стороны, разлетаясь по комнате. Счета кружились в воздухе подобно огромным осенним листьям, оседая на пол, кресло, стол.

Я стоял, тяжело дыша, глядя на этот хаос. Идеальный порядок был уничтожен, как и моя жизнь.

Всю ночь я мерил шагами кабинет. От окна к столу. От стола к камину. Я не мог успокоиться. Я представлял наш утренний разговор. Что я скажу? Как оправдаюсь?

«Прости»? Мало.

«Это было ошибкой»? Ложь. Это было бегством.

«Я люблю тебя»? Она не поверит.

Рассвет окрасил небо в серый цвет. Я подошёл к окну, выходящему в сад, надеясь, что прохладный вид успокоит меня.

И увидел её.

Фейт ехала в своём кресле по садовой дорожке в сторону озера. Утренний туман окутывал ее фигуру, быстро скрывая от моих глаз.

Я вылетел из кабинета, даже не накинув пальто.

Утренний воздух обжёг лёгкие холодом. Роса пропитала туфли, но я бежал, не разбирая дороги, будто боялся, что она исчезнет в тумане и я больше никогда ее не увижу.

Я нагнал её у самого берега, там, где старый причал врезался в серую воду. Подошёл, чувствуя, как утренний холод пробирается под тонкую рубашку, но меня знобило не от ветра.

Она обернулась. И я увидел не жену, а судью. Не ту, другую, что когда‑то смотрела на меня как на насекомое, но взгляд был не менее жесток. Просто теперь в нём была не надменная скука, а боль.

Её слова хлестнули, как пощёчины, но я молчал. Я не имел права возражать. Для неё, в её нынешнем мире, это выглядело именно так: циничный муж, притащивший грязь в семейное гнездо.

Я хотел сказать ей, что эта связь была моим бегством от отчаяния, а не погоней за удовольствием, но слова застряли в горле. Любое оправдание сейчас прозвучало бы как оскорбление её боли.

С её точки зрения, я был монстром, который экономит на жене и осыпает золотом любовницу. Вор. Лжец. Альфонс. Вот кем она меня видит. И самое ужасное — со стороны всё выглядело именно так. Я не мог рассказать ей правду. Сейчас передо мной сидела другая женщина — та, которая страдала из-за нашего прошлого, а не та, которая стала его причиной. Между нами стояла стена, которую я не мог сломать, не покалечив её обломками.

— Идите вы к чёрту, Натаниэль! — процедила она сквозь зубы, и по её щекам потекли слёзы. — Уходите к ней, платите ей, делайте что хотите, только исчезните из моей жизни!

Я не имел права больше мучить её. Моё присутствие причиняло ей только боль. Я хотел быть рядом, хотел утешить, хотел любить её, но я был тем, кто заставил её плакать.

Я медленно опустил руку, которой хотел коснуться её. Сглотнул горький ком в горле. Развернулся и пошёл прочь, чувствуя, как с каждым шагом туман и холод проникают мне в душу, заполняя то место, где ещё минуту назад жила надежда.

На половине пути до аллеи я остановился.

Нет.

Я не могу уйти. Не могу оставить её там одну, в таком состоянии. Я не отец. Я не буду прятаться за маской гордости. Я буду умолять. Я встану на колени, если потребуется.

Я развернулся, набирая в грудь воздуха, чтобы позвать её снова.

И в этот момент над озером разнёсся крик.

Пронзительный, полный ужаса крик Фейт.

А затем — громкий всплеск.

Перед глазами потемнело. Я сорвался с места, чувствуя, как земля уходит из-под ног.