Глава 23. Спасение

Я не помнил, как преодолел расстояние до пирса. Кажется, я просто перестал существовать в пространстве и времени, превратившись в сплошной, пульсирующий страх. Гравий дорожки впивался в подошвы тонких бальных туфель, но я не чувствовал земли.

Над озером висела мёртвая, оглушающая тишина.

Кресла не было, и Фейт тоже.

Только круги расходились по темной, маслянистой воде, да крупные пузыри воздуха поднимались на поверхность, лопаясь с тихим, издевательским звуком, словно озеро смаковало свою добычу.

Я не думал о холоде и о том, что ноябрьская вода убивает за считанные минуты. К счастью, на мне не было пальто, и не пришлось тратить драгоценные секунды на то, чтобы его снять. Я просто с разбегу рухнул в воду.

Удар был таким, словно меня с размаху впечатали в каменную стену. Ледяные иглы мгновенно вонзились в каждую пору, выбивая воздух из груди. Мышцы свело спазмом, тело одеревенело, отказываясь подчиняться.

Я заставил себя открыть глаза, но различил только бурую мглу. Взвесь песка и гниющих листьев забивала зрение, но я греб вниз, отчаянно борясь с собственной одеждой, которая намокла и тянула на дно, как свинцовый саван.

Где она? Господи, где?

Наконец я увидел тёмный, угловатый силуэт кресла, лежащего на боку и наполовину увязшего в донном иле. И бледное пятно её лица, окруженное ореолом волос. Её руки бессильно колыхались в воде подобно бледным водорослям.

Я рванулся к ней, преодолевая сопротивление плотной воды. Лёгкие уже начинали гореть, требуя вдоха, но я заглушил этот инстинкт.

Фейт не двигалась, глаза были закрыты, губы сомкнуты. Она была пристегнута к креслу. Ремни, которые должны были оберегать её от падения, теперь стали её палачами.

Я вцепился в пряжку на лодыжке. Пальцы соскальзывали, потеряв чувствительность от холода. Ледяной металл не поддавался. Кожа ремня разбухла, язычок замка заклинило намертво.

«Господи, нет, только не так. Забери всё, что у меня есть, но не её».

Я дергал пряжку, не чувствуя, как срываю кожу с собственных пальцев. Ярость придала сил. С глухим щелчком замок поддался. Я освободил одну ногу, потом вторую.

Оставался поясной ремень. Самый широкий и прочный.

Воздух в легких иссяк окончательно. Перед глазами поплыли красные круги, пульс стучал в висках набатом. Инстинкт самосохранения орал, требуя немедленно всплыть, сделать хоть один глоток воздуха, бросить всё. Холод сковывал движения, превращая меня в неповоротливую куклу.

Если я сейчас поднимусь без неё, я просто не найду её снова в этой мути.

Я нащупал замок на талии, он перекосился при ударе о дно. Металл впился в кожу ремня и не двигался ни на миллиметр.

Паника начала затапливать сознание, холодная и темная, как вода вокруг. Она не дышала уже слишком долго. Секунды утекали, превращаясь в вечность.

Я уперся ногами в металлическую раму кресла. Пальцы соскальзывали, но я перехватил ремень у самого основания, там, где он крепился к деревянной спинке. Я уже не пытался расстегнуть его, я хотел его уничтожить. В этом рывке было всё: отчаяние, вина перед ней и ненависть к самому себе.

Пусти её!

Я рванул на себя, чувствуя, как трещат собственные сухожилия. Кожа натянулась, дерево глухо хрустнуло и крепление не выдержало. Гвозди вылетели из размокшей древесины, и её тело рывком метнулось ко мне, наконец освободившись из смертельной ловушки.

Я подхватил её под мышки, прижал к себе, и оттолкнулся от вязкого дна изо всех оставшихся сил.

Путь наверх казался бесконечным. Намокшая одежда тянула вниз. Я греб одной рукой, второй мертвой хваткой удерживая Фейт. Тусклый, серый свет ноябрьского утра над головой казался недостижимо далеким, но я рвался к нему, как проклятый рвется из ада.

Мы вылетели на поверхность, разрывая водную гладь. Я жадно хватанул воздух, закашлялся, но тут же забыл о себе.

— Фейт!

Она висела на моих руках, тяжелая, пугающе безвольная. Голова запрокинута назад, мокрые волосы облепили лицо, губы были того страшного синюшного оттенка, который я видел лишь у мертвецов.

Я потащил её к берегу. Ноги вязли в жирной тине, острые камни резали ступни. Я даже не сразу понял, когда оказался босым — туфли остались на дне. Но я не останавливался ни на секунду, боль пряталась где-то далеко, за пеленой ужаса.

Я буквально выволок её на траву, рухнул рядом.

— Фейт, дыши. Пожалуйста, дыши!

Дрожащими пальцами я прижался к её шее. Кожа была ледяной, словно мрамор, пульса не было. Или это мои руки так окоченели, что я ничего не чувствовал?

Я перевернул её на бок, резко ударил ладонью между лопаток, надеясь, что вода выйдет сама. Ничего. Ни звука, ни вздоха.

Перевернул обратно на спину. Чёртов корсаж! Он не давал грудной клетке расширяться. Я рванул шнуровку, не заботясь о том, что ткань трещит.

Её лицо было белым, как мел, черты заострились. Она выглядела… уже ушедшей.

Ужас, холодный и липкий, накрыл меня с головой.

— Нет, ты не оставишь меня, — прорычал я, одной рукой запрокидывая её подбородок, а второй зажимая ледяной нос. — Не смей! Слышишь? Не смей!

Я прижался губами к её рту и с силой выдохнул воздух, пытаясь буквально вдохнуть в неё жизнь, поделиться собственным теплом. Её грудь едва приподнялась и тут же безвольно опала.

Что делать? Чёрт возьми, что делают в таких случаях?

Я положил ладони ей на грудь, мне казалось правильным попытаться выдавить попавшую внутрь воду. Под пальцами, сквозь мокрую ткань, её ребра казались невероятно хрупкими. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль: я сейчас сломаю её.

Но тишина в груди была страшнее хруста костей.

Я резко нажал, пытаясь механически заставить её грудную клетку двигаться.

— Ну же! Давай! — заорал я в пустоту парка.

Я действовал бессознательно в такт собственному, сходящему с ума пульсу. Вдох в её ледяной рот. Резкий, грубый толчок руками в грудь. Ещё один. Ещё.

Я отдавал ей свой воздух. Молился. Проклинал себя. Обещал ей всё золото мира, любую правду, только бы эта жуткая синева сошла с её губ.

Я давил сильнее, чувствуя, как под моими руками прогибается податливая, безжизненная плоть. Мне казалось, я делаю ей больно, но я не мог остановиться.

— Вернись! — рычал я, снова вдыхая воздух в её легкие.

Очередной толчок, я вложил в него всё своё отчаяние.

Её тело дернулось.

Глубокий, булькающий звук вырвался из её горла.

Я тут же перевернул её на бок, поддерживая голову. Судорожный, хриплый кашель разорвал тишину. Мутная озёрная вода хлынула из её рта.

Я держал, пока её тело сотрясали спазмы. Она кашляла, задыхалась, хватала воздух с таким свистом, будто училась дышать заново. Её трясло так, что зубы стучали, отдаваясь вибрацией в моих руках. Но она дышала!

— Фейт… — выдохнул я, чувствуя, как у самого подкашиваются ноги, я осел на мокрую землю от накатившей слабости.

Она открыла глаза. Мутные, красные, полные животной паники и абсолютного непонимания. Она смотрела на меня, но не узнавала.

А потом её зрачки сузились. Взгляд сфокусировался на моем лице.

Я инстинктивно напрягся, ожидая, что сейчас она вспомнит вчерашний вечер, Жозефину, мои лживые оправдания и боль. Она оттолкнёт меня. Закричит. Ударит. У неё было на это полное право.

Но вместо этого она вдруг рванулась ко мне.

Её ледяные руки обвились вокруг моей шеи, впиваясь ногтями в кожу, пальцы судорожно скомкали мокрую ткань рубашки на спине. Она врезалась в меня всем телом, спрятала лицо у меня на плече и зарыдала — громко, навзрыд, воющим звуком испуганного ребёнка.

Я замер, ошеломлённый, с поднятыми в воздухе руками.

Она не отталкивала. Прямо сейчас, в эту секунду, она искала спасения у меня. У того, кого считала чудовищем и предателем ещё полчаса назад.

Я обнял её в ответ. Крепко, до боли, пытаясь своим телом закрыть её от ветра и холода. Прижал к себе её дрожащую и насквозь промокшую, чувствуя, как её сердце бешено колотится о мою грудь.

— Всё хорошо, — шептал я, зарываясь лицом в её мокрые, пахнущие илом волосы. Мой голос дрожал. — Я здесь. Я держу тебя. Ты жива.

Мы сидели на промёрзлой земле, в грязи. Туман клубился вокруг, скрывая нас. Мои руки коченели, пальцы сводило судорогой, но внутри, под ребрами, разливалось горячее, щемящее чувство, которого я не испытывал никогда в жизни.

Она нуждалась во мне.

Ей нужен был не мой титул и статус, ей нужен был я. Моя сила, моё тепло и мои руки.

Она плакала, вздрагивая всем телом, всхлипывала мне в рубашку, и с каждой её слезой что-то с треском ломалось во мне, кроша ту холодную броню, которую я годами возводил у себя внутри.

— Пожалуйста, не отпускай меня, — прохрипела она едва слышно, сквозь рыдания, вжимаясь в меня так, словно хотела слиться воедино.

— Никогда, — ответил я, еще крепче прижимая её к груди. — Я никогда тебя не отпущу, Фейт.

Я знал, что этот момент пройдёт. Шок отступит, и вернутся воспоминания. Вернутся боль, обида и подозрения. Она вспомнит про колье на шее другой женщины. Между нами снова встанет стена.

Но сейчас, в эту минуту, мы были просто двумя людьми, которые нужны друг другу.

Я прижимал её к себе, растирая её спину ладонями, чувствуя, как тепло моего тела по крупицам передаётся ей, и понимал: я буду бороться. Я выгрызу это доверие, даже если на это уйдет вся жизнь. Я пройду через любой ад, вытерплю любую её ненависть, но я докажу ей, что этот момент — не случайность. Что я тот, к кому она может прижаться, когда мир рушится.

— Натаниэль… — прошептала она, и моё имя на её губах прозвучало как молитва.

Я закрыл глаза, прижимаясь щекой к её макушке, и позволил себе наконец выдохнуть.