Глава 25. Призраки прошлого

Когда меня вытащили из остывающей воды и завернули в огромную, нагретую у камина льняную простыню, я почувствовала себя гусеницей в коконе. Мир вокруг расплывался, звуки доносились словно сквозь вату.

Натаниэль подхватил меня на руки.

— В постель, — коротко бросил он, направляясь в спальню.

Я прижалась ухом к его груди. Сердце у него билось ровно и сильно, словно молот. Рубашка под моей щекой всё ещё была мокрой.

— Натаниэль… — пробормотала я, когда он бережно опустил меня на перину. Нора тут же начала укрывать меня одеялами, подтыкая их со всех сторон.

Он выпрямился, собираясь отойти к креслу. Рядом с ним на ковре образовалась грязная лужица.

— Тебе надо переодеться, — мой голос был слабым, но я заставила себя говорить четко.

Он отмахнулся, даже не глядя на свои насквозь промокшие брюки.

— Ерунда. Я в порядке. Сейчас придет доктор Кёртис…

— Натаниэль! — воскликнула я, попытавшись приподняться на локтях, но сил не было.

Он резко обернулся, его взгляд метнулся к моему лицу, напряженный, готовый к защите.

Я выдохнула, понимая, что голос прозвучал слишком резко.

— Пожалуйста, переоденься. Я не хочу, чтобы ты заболел.

Его плечи, напрягшиеся на мгновение, тут же расслабились. В глазах мелькнула смесь удивления и облегчения. Словно он ждал упрека, а получил заботу.

— Хорошо, — тихо сказал он. И, повернувшись к замершей у двери горничной, добавил уже привычным командным тоном: — Мэри, найдите Говарда. Пусть принесет сухую одежду сюда. Я не выйду из этой комнаты.

Это было последнее, что я запомнила. Тепло одеял и уходящий стресс сделали свое дело, я провалилась в тяжелый, темный сон без сновидений.

***

Меня разбудил стук. Настойчивый, тревожный. Я с трудом разлепила веки. В комнате царил полумрак, шторы были плотно задернуты, горела только одна свеча на столике.

У двери, приоткрыв её буквально на щель, стоял Натаниэль. Он был уже в сухом — темные брюки, свежая рубашка без жилета, расстегнутая у ворота. Он говорил с кем-то в коридоре, преграждая путь своим телом.

— …полиция уже здесь, Натаниэль, — это был голос Эдмунда. — Инспектор ждет в библиотеке. И гости… они в панике. Слухи расползаются, леди Уинтер требует объяснений…

— Плевать мне на леди Уинтер, — голос Натаниэля звучал глухо и раздраженно. — Пусть уезжает, если ей страшно.

— Ты хозяин дома, ты должен спуститься…

— Я никому ничего не должен, кроме своей жены, — оборвал его Натаниэль. — Эдмунд, разберись с ними сам. Скажи, что я занят. Скажи, что угодно. Я останусь здесь.

— Но… ты не выйдешь даже к инспектору?

— Пусть поднимается сюда. Я не оставлю Фейт одну ни на минуту.

Повисла пауза. Эдмунд, видимо, был слишком шокирован таким поведением обычно сдержанного брата, и не стал спорить.

— Хорошо, — наконец, ответил он растерянно. — Я всё улажу.

Дверь закрылась, щелкнул замок. Натаниэль выдохнул, потер шею рукой и повернулся. Увидев, что я смотрю на него, он вздрогнул.

— Прости, — он быстро подошел к кровати, присаживаясь в кресло, которое придвинул почти вплотную к изголовью. — Я разбудил тебя. Я старался говорить тише.

— Все в порядке, — я пошевелилась. Тело ломило, но озноб прошел. — Сколько я спала?

— Несколько часов. Сейчас уже начало четвертого.

Я села, упираясь ладонями в перину. Воспоминания о ледяной воде и руках на спинке кресла вернулись, заставив сердце сжаться.

— Натаниэль… — я посмотрела на него. В тусклом свете лампы он выглядел измотанным. Тени залегли под глазами, упрямая складка меж бровей стала глубже. — Как ты думаешь… кто это был?

Он закрыл глаза и с силой сжал переносицу двумя пальцами.

— Я не знаю, Фейт. Бог свидетель, я не знаю. Он откинулся на спинку кресла, глядя в потолок. — В доме слишком много людей. Слуги, нанятые для бала, гости, их лакеи… Кто угодно мог выйти в сад. Тот, кто это сделал, знал, что ты будешь там. Он выжидал.

— Значит, это не случайный бродяга.

— Нет, — жестко сказал он. — Это кто-то, кто желает тебе зла. Или мне.

Вскоре пришел инспектор. Разговор был коротким и утомительным. Я повторила то, что уже сказала Натаниэлю: шаги, толчок, никаких лиц. Натаниэль при этом разговоре стоял за спинкой кресла инспектора, скрестив руки на груди, и смотрел на полицейского так, словно тот сам был подозреваемым.

Когда дверь за ним закрылась, за окнами уже сгущались сумерки. Нора принесла ужин на подносе и свежие свечи. Она косилась на кресло, в котором обосновался Натаниэль, потом на мою кровать, потом снова на него.

— Милорд, — начала она нерешительно. — Может быть, приготовить вам постель в смежной комнате? Или…

— Я буду спать здесь, — отрезал Натаниэль, не поднимая головы от книги, которую он вертел в руках, явно не читая.

— Но в кресле неудобно, и… приличия…

— Нора, — он поднял спокойный, тяжелый взгляд. — Оставьте нас.

Горничная присела и поспешно ретировалась.

Мы остались одни. Тишина в комнате была плотной, наполненной невысказанными словами и вопросами, которые висели между нами дамокловым мечом. Натаниэль сидел в глубоком кресле, вытянув длинные ноги. Пламя камина отбрасывало пляшущие тени на его лицо, делая черты еще более резкими.

Я смотрела на него, понимая, что лучшего момента может не представиться. Мы заперты в одной комнате, отрезаны от мира, пережили кошмар… Если не сейчас, то когда?

— Как давно? — спросила я тихо.

Он не переспросил, понял сразу. Рука, лежавшая на подлокотнике, сжалась в кулак. Он молчал долго, глядя на огонь.

— Чуть больше двух лет.

Я прикусила губу. Он был женат на Фейт три года, значит, большая часть брака прошла под тенью Жозефины.

— Это долго, — констатировала я. В голосе не было обвинения, только грусть.

— Да.

— Тебе было с ней лучше? — вопрос вырвался прежде, чем я успела его обдумать.

Натаниэль устало провел ладонью по лицу, будто стирая невидимую паутину.

— Проще, — глухо ответил он. — Не лучше, Фейт, проще.

Он повернул голову и посмотрел мне прямо в глаза.

— С ней мне не приходилось притворяться тем, кем я не являюсь. Мне не нужно было соответствовать стандартам, быть идеальным графом, идеальным мужем, которого… — он запнулся. — Которого ты хотела видеть.

Я нахмурилась.

— Идеальным?

— Ты всегда была… взыскательной, — он подбирал слова осторожно. — Я знал, что разочаровал тебя почти сразу после свадьбы. Я был недостаточно утончен, недостаточно весел, слишком погружен в дела поместья. Жозефина… она ничего не требовала.

Это не вязалось с тем образом, который я видела перед собой.

— Почему ты не подошел ко мне на балу? — спросила я, вспоминая его взгляд через весь зал.

Он горько усмехнулся.

— Я испугался.

— Ты? Испугался? — я невольно посмотрела на его руки. Руки, которые сегодня вытащили меня из ледяной воды.

— Я боялся подойти и снова увидеть это в твоих глазах, — тихо сказал он. — Разочарование. Презрение.

Я слушала его и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Настоящая Фейт… Боже, какой же она была, если этот сильный, уверенный мужчина боялся её взгляда? В моих отрывочных воспоминаниях она казалась жертвой холодного мужа. Но сейчас картина менялась. Может, холодность Натаниэля была лишь защитной реакцией?

— Ты меня не разочаровал, — сказала я твердо. — Сегодня ты спас мне жизнь. Ты сидишь здесь, в этом неудобном кресле, охраняя мой сон. Это не разочарование, Натаниэль. Это… — я запнулась, подыскивая слово, — это достойно.

Он смотрел на меня с нескрываемым изумлением.

— Я должна знать, — я глубоко вздохнула. — Ты собираешься продолжать это? С ней?

Натаниэль дернулся, как от удара. Он резко выпрямился в кресле, подаваясь вперед.

— Нет, — это прозвучало жестко и однозначно. — Всё кончено, Фейт. На самом деле… всё кончилось еще несколько месяцев назад, когда случилась авария.

Я замерла.

— Но… Лондон. Ты ездил к ней.

— Я ездил поставить точку, — он смотрел мне в глаза, и я видела, что он не лжет. — Лично. Я не мог написать письмо, это было бы трусостью. Мы встретились, я сказал ей, что принял решение о разрыве. У нас ничего не было в тот приезд, я ночевал в клубе.

Он некоторое время помолчал, потом добавил:

— Когда перевернулся твой экипаж… — его голос стал тише, глуше, словно он говорил сам с собой. — Я увидел в этом знак. Я решил, что это расплата.

Я нахмурилась, не понимая.

— Расплата?

— За мой грех, — он посмотрел на свои руки, сцепленные в замок. — Я подумал: вот цена моей лжи. Я предавал клятвы, и небеса решили наказать меня. В те дни, когда ты была на грани жизни и смерти, я дал слово: если ты выживешь, я всё прекращу. Я не мог больше касаться её, зная, что, возможно, убил тебя своим предательством.

Он поднял на меня тяжелый взгляд.

— Я порвал с ней сразу же. Но я не знал, как вернуться к тебе — к той холодной женщине, которую я знал раньше. А потом… потом ты очнулась другой.

Сердце пропустило удар, и ледяной страх пробрался под ребра. Он видит. Он заметил не просто потерю памяти, он заметил подмену сути. Амнезия может объяснить забытые имена или привычки, но разве она меняет характер? Разве она превращает лед в пламя, а высокомерие — в сострадание? На секунду мне показалось, что он сейчас укажет на меня пальцем и закричит: «Ты не она! Кто ты такая?!». Что он поймет — перед ним чужачка, занявшая тело его жены.

Я заставила себя сделать вдох. Спокойно. Это девятнадцатый век. Здесь никто не слышал о переселении душ или попаданцах из будущего. Для них человеческий мозг — это terra incognita, загадочный лабиринт. Удар головой, шок, «нервная горячка» — всё это в их глазах вполне достаточные причины для любых странностей. Для Натаниэля моё преображение — это чудо или медицинский казус, но никак не фантастический сюжет. Я в безопасности. Моя травма — мое идеальное алиби.

Я медленно выдохнула, отгоняя панику.

— Я совершил много ошибок, Фейт, — продолжал он, не замечая моей внутренней бури. — Я был плохим мужем. Я искал легких путей. Но я хочу… если ты позволишь… я хотел бы попробовать дать нашему браку второй шанс. Не ради приличий, а ради нас.

Его взгляд был открытым, уязвимым. Он предлагал мне будущее рядом с ним. Мое сердце колотилось, я хотела сказать «да». Этот мужчина, с его ранами, его ошибками и его отчаянной смелостью, нравился мне куда больше, чем идеальный образ, представший передо мной после пробуждения. Но я не она. Не та Фейт, которую он знал три года. Имею ли я право давать ему подобные обещания? Если он когда-нибудь узнает правду...

— Я не могу пообещать, что всё будет просто, Натаниэль, — тихо сказала я. — Слишком много всего произошло. Но… я подумаю об этом.

Он выдохнул, и слабая, едва заметная улыбка тронула его губы.

— Спасибо, — шепнул он. — Это больше, чем я смел надеяться.