Глава 27. Трещины в броне

Пошел четвертый день с тех пор, как моя спальня стала охраняемой зоной. Визит инспектора из Скотленд-Ярда, казалось, только усугубил паранойю Натаниэля. Полиция не нашла никого постороннего на территории, никаких следов взлома или улик. Это могло означать только одно: тот, кто толкнул моё кресло в ледяную воду, находился с нами под одной крышей.

Эта мысль превратила моего мужа в одержимого.

Когда дверь спальни открылась, и на пороге появилась Нора с подносом, аромат тушеной говядины и свежего хлеба наполнил комнату, заставив мой желудок жалобно заурчать. Но, прежде чем горничная успела сделать шаг к кровати, Натаниэль перехватил её.

— Дайте сюда, — его голос звучал хрипло, словно связки были натянуты до предела.

Он забрал поднос, поставил его на столик у камина и, не глядя на меня, отрезал кусок мяса. Отправил в рот, прожевал. Затем отломил хлеб. Налил в стакан и попробовал воду из графина.

— Натаниэль, это уже безумие, — не выдержала я, наблюдая за этим унизительным для него ритуалом. — Нора служит в этом доме не первый год, она бы не стала подсыпать мне яд.

Он подождал минуту, прислушиваясь к собственным ощущениям и одновременно вытирая ложку салфеткой с такой тщательностью, будто на ней могли остаться следы смертельной отравы, и только потом подкатил столик к моей постели.

— Мы не знаем, кто это, Фейт, — сказал он ровно, игнорируя моё возмущение. — И пока это так, ты не съешь и не выпьешь ничего, что не прошло бы через меня. Я не могу никому доверять.

Я посмотрела на него и чуть не застонала от досады, он выглядел ужасно. За эти дни он ни разу нормально не отдохнул. Тёмные круги под глазами стали похожи на синяки, а безупречная прежде одежда теперь казалась слегка небрежной, словно он одевался в темноте и спешке. Он превратился в мою тень, цепного пса, который рычит на любой шорох за дверью.

В коридоре послышались уверенные шаги, а затем настойчивый стук. Натаниэль мгновенно напрягся, рука дернулась куда-то к поясу, хотя оружия там не было. Он подошёл к двери.

— Кто там? — спросил он так, будто ждал за дверью армию захватчиков.

— Это я, Нейт, — донесся раздраженный голос Эдмунда. — Я пришел справиться о здоровье Фейт. Мы не виделись с самого бала, и слуги шепчутся, что ты заперся на все засовы. Это становится смешным.

Натаниэль не впустил его. Он приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы самому выйти в коридор, и я услышала лишь обрывки их разговора.

— Фейт нужен покой, Эдмунд. Доктор Кёртис настаивал на отсутствии лишних волнений.

— Покой или изоляция? — Эдмунд, судя по звуку, сделал шаг ближе. — Ты сам на себя не похож. Выглядишь паршиво, Нейт, — голос деверя изменился, в нём проскользнули нотки искреннего, как мне показалось, беспокойства. — Ты сам-то когда спал последний раз? У тебя глаза красные. Давай я посижу с ней пару часов, а ты...

— Уходи, Эдмунд, — перебил его Натаниэль. — Всё нормально. Не о чем беспокоиться.

— Нормально? Ты ведёшь себя как сумасшедший.

— Я сказал — уходи.

Послышались удаляющиеся шаги Эдмунда — быстрые, нетерпеливые. Он явно уходил в дурном расположении духа.

Натаниэль вернулся в комнату, тихо прикрыл дверь, прислонился лбом к деревянной панели, тяжело дыша. Я видела, как поднимаются и опадают его плечи. Потом он кашлянул, из груди вырвался сухой, лающий звук, который он тут же попытался подавить, прижав кулак ко рту.

— Это был Эдмунд? — спросила я, хотя и так знала ответ.

— Да, — он отвернулся от двери, натягивая привычную маску спокойствия, которая с каждым часом становилась всё тоньше.

Я не стала донимать его вопросами, памятуя о нашем недавнем разговоре. Понимала, что тема Эдмунда для него наиболее болезненна.

После обеда я решила, что пора вернуться к делам. Моя реабилитация была единственным, что давало мне чувство контроля в этом хаосе. Поначалу я пыталась дождаться, когда Натаниэль уйдет, но он, казалось, врос в свое кресло. Его присутствие смущало: современная Вера внутри меня знала, что массаж — это просто медицинская процедура, но в качестве графини Фейт мне приходилось принимать правила того мира, в котором я оказалась.

Я начала упражнения, стараясь игнорировать пристальный взгляд зелёных глаз. Пытаясь подтянуть непослушную ногу, чтобы растереть затекшую икру, я не рассчитала силы. Центр тяжести сместился, и я почувствовала, как заваливаюсь на бок, прямо к краю кровати.

Натаниэль оказался рядом быстрее, чем я успела испугаться. Его руки подхватили меня, вернули в вертикальное положение. Он не отстранился сразу, удерживая меня за плечи, и я оказалась в кольце его рук, чувствуя исходящий от него жар. Слишком сильный жар.

— Фейт, осторожнее! — в его голосе прорезался страх. — Доктор прописал покой, ты же помнишь?

— Натаниэль, мы это уже обсуждали, я наврежу себе больше, если буду лежать бревном, — возразила я, стараясь не смотреть на его губы, которые были слишком близко. — Мышцы нужно стимулировать, кровоток должен восстанавливаться. Лучше помоги мне.

Он замялся. Я видела борьбу в его взгляде: правила приличия против моего отчаянного упрямства.

— Объясни, что нужно делать, — наконец произнес он глухо.

Он аккуратно опустился на край постели. Я объяснила ему технику: начинать от кончиков пальцев, двигаться вверх к щиколотке, затем к икре, разогревая ткани глубокими, но бережными движениями.

Он взял мою ступню. Его ладони были большими и теплыми, и я невольно вздрогнула от первого прикосновения. Он заметно покраснел. Для викторианского джентльмена касаться босых ног жены считалось интимнее, чем супружеский долг. Это было что-то запредельно личное, почти запретное.

Натаниэль действовал неловко, слишком осторожно, но я видела, как он старается.

— Сильнее, — скорректировала я, — Не бойся, надавливать, нужно промять мышцу, вот так, большими пальцами.

Он послушался. Его движения стали увереннее. Тёплые, сильные пальцы скользили по моей лодыжке, поднимаясь выше. Я закрыла глаза, сосредоточившись на ощущениях. Это было странно и... приятно.

В тишине комнаты снова раздался кашель. На этот раз Натаниэль не смог его сдержать, его плечи содрогнулись, он отвернулся, прикрывая рот сгибом локтя. Звук был влажным, клокочущим где-то глубоко внутри.

— Натаниэль, — я открыла глаза и попыталась поймать его взгляд. — Ты простудился. Тебе нужно лечь и выпить горячего...

— Просто в горле пересохло, — отмахнулся он, возвращаясь к массажу, но я видела бисеринки пота на его лбу. — Не отвлекайся.

— Дай я проверю лоб...

Я потянулась к нему, но в этот момент его пальцы сильнее надавили на точку под коленом, там, где проходит большеберцовый нерв.

Моё тело среагировало быстрее мозга, нога дёрнулась. Не просто спазм, а резкое, болезненное сокращение мышц, заставившее меня вскрикнуть и отдернуть конечность.

Натаниэль замер. Его рука зависла в воздухе. Он медленно поднял на меня глаза, в которых плескалась смесь испуга и безумной надежды.

— Ты... ты почувствовала? — спросил он шёпотом.

— Да, — выдохнула я, потирая чувствительное место. Боль была сладкой, потому что настоящей. — Это было больно.

— Больно, — повторил он, и его лицо озарилось такой улыбкой, какой я никогда у него не видела. Словно солнце пробилось сквозь грозовые тучи. — Фейт, это же... Господи, это значит, надежда есть? Ты была права.

— Да, прогресс уже заметен, — тихо ответила я. — Чувствительность возвращается. Медленно, пятнами, но она есть.

— А движения? — он подался вперед, забыв о правилах приличия и своей усталости. — Ты можешь пошевелить ею?

Я сосредоточилась. Вспомнила те нейронные связи, которые выстраивала неделями. Послала сигнал. Большой палец левой ноги дрогнул и медленно согнулся. Затем разогнулся.

Это было жалкое, крошечное движение, но для Натаниэля оно выглядело как чудо. Он смотрел на мою ступню так, словно я только что станцевала кадриль.

— Невероятно, — прошептал он. — Ты сможешь ходить. Я знаю, ты сможешь.

Он снова взялся за мою ногу, но теперь в его движениях появился азарт. Он массировал с удвоенным энтузиазмом, следуя моим инструкциям, спрашивая, где я чувствую прикосновение, а где нет.

Но чем дольше это продолжалось, тем очевиднее становилось его состояние. Энтузиазм не мог скрыть болезни. Он кашлял всё чаще, иногда прерываясь, чтобы отдышаться. Когда я отворачивалась, он незаметно тёр грудную клетку, морщась от боли. Его дыхание стало тяжёлым, свистящим.

— Хватит, — наконец сказала я, мягко убирая ногу. — На сегодня достаточно. Я устала.

Это была ложь, я могла бы продолжать ещё, окрыленная успехом, но я видела, что он держится из последних сил.

— Хорошо, — он кивнул, не споря.

Натаниэль помог мне улечься, поправил подушки. Потом отошёл к креслу у камина, тяжело опустился в него, вытянув ноги к огню.

— Я посижу немного, — пробормотал он, прикрывая глаза.

Через пять минут его голова склонилась на грудь.

Я лежала и смотрела на него. В отблесках огня его лицо казалось заострившимся, измождённым. Аристократический лоск слетел, обнажив упрямого, смертельно уставшего человека, который взвалил на себя непосильную ношу.

Он выматывал себя, отказываясь покидать свой «пост». Он горел в лихорадке, подхватив воспаление легких в том ледяном озере, спасая меня, но отказывался признавать это, чтобы я не осталась одна.

Я тихонько позвонила в колокольчик. Нора появилась мгновенно, словно дежурила под дверью.

— Тш-ш, — я приложила палец к губам, указывая на спящего графа. — Принеси пару теплых пледов.

Когда Нора осторожно укрывала Натаниэля, он даже не шелохнулся, только нахмурился во сне и что-то неразборчиво пробормотал.

— У него жар, миледи, — одними губами прошептала Нора, испуганно глядя на меня. — Он весь горит.

— Я знаю, — так же тихо ответила я. — Попроси мистера Грейвза вызвать доктора Кёртиса как можно скорее.

Нора ушла. Я осталась в темноте, слушая дыхание мужа. Оно было неровным, прерывистым. Где-то глубоко в его груди что-то клокотало и сипело при каждом вдохе.

Страх, липкий и холодный, коснулся моего сердца. В этом веке воспаление легких убивало вернее, чем пуля. Он знал это, и всё равно остался здесь, в кресле, вместо того чтобы лежать в постели под присмотром врачей.

Почему? Из чувства вины или долга?

Или, может быть...

Я вспомнила его взгляд, когда мой палец шевельнулся. В нем была не просто радость, а настоящая гордость за меня.

Я закрыла глаза, молясь тому Богу, в которого верила Фейт Эшфорд, чтобы этот упрямый, невозможный человек дожил до утра. Потому что я вдруг с ужасающей ясностью поняла: я не хочу оставаться в этом веке без него.