Глава 30. Возвращение

Ночь сгустилась вокруг кровати плотным, непроницаемым коконом. Свечи догорели, оставив лишь тлеющие фитили, и единственным источником света оставался камин, где угли подернулись серым пеплом. Но тьма меня не пугала, только тишина.

Я сидела, привалившись плечом к изголовью, и вслушивалась. Вдох — хриплый, натужный, со свистом проходящий сквозь воспаленные бронхи. Выдох — тяжелый, влажный. Пауза.

Этот ритм стал моей единственной реальностью, моим метрономом. Пока он звучал, мир существовал.

Вдох. Выдох.

Внезапно ритм сбился.

Очередной вдох оборвался на середине, словно кто-то перекрыл кран. Грудная клетка Натаниэля дернулась и замерла.

Я похолодела. Это было апноэ – остановка дыхания.

Тишина, наступившая в комнате, давила на уши, от неё стыла кровь.

— Натаниэль! — я рванулась к нему, забыв о неподвижных ногах.

Липкая, черная паника попыталась захлестнуть сознание, но годами тренированная врачебная выдержка выстроила плотину. «Действуй спокойно. Нужно открыть дыхательные пути».

Он лежал на спине, запрокинув голову, но мышцы гортани, ослабленные жаром и болезнью, спазмировались или запал язык. Я схватила его за плечи и сильно, даже грубо, тряхнула.

— Дыши! Натаниэль, дыши, чёрт тебя подери!

Никакой реакции. Его лицо в отсветах камина казалось маской смерти.

Я подтянула его голову к себе, жестко, профессионально. Пальцы впились в углы нижней челюсти, выдвигая её вперед и вверх — прием Сафара, о котором медицина девятнадцатого века не имела ни малейшего понятия.

— Давай же…

Секунда растянулась в вечность. Я слышала, как бешено колотится мое собственное сердце, отдаваясь шумом в ушах.

И тут он судорожно, со всхлипом втянул воздух.

Звук был ужасным — скрежещущим, булькающим, но для меня он был прекраснее любой симфонии. Грудная клетка поднялась, затем опала. Он закашлялся, но дышал.

Меня накрыло такой волной облегчения, что я едва не разрыдалась. Силы мгновенно покинули тело, и я упала грудью на его плечо, уткнувшись лицом в мокрую от пота рубашку.

— Ты не умрешь, — прошептала я в ткань, чувствуя соленый вкус собственных слез. — Я тебе запрещаю. Слышишь? Я. Тебе. Запрещаю.

Следующий день превратился в серый, вязкий туман. Я потеряла счет времени. Часы смешались в бесконечную череду действий, доведенных до автоматизма.

Сменить компресс. Вода в тазу нагрелась — Нора, неси свежую. Приподнять голову. Ложку отвара в рот. Глотай. Ещё одну. Теперь перевернуть. Осторожно, не делай резких движений. Сменить простыни, пропитанные потом.

Натаниэль пребывал в полузабытьи. Иногда он открывал глаза, но взгляд его был мутным, расфокусированным. Он что-то бормотал, пытался встать, порывался куда-то идти, спасать кого-то, отдавать приказы. Мне приходилось удерживать его, наваливаясь всем весом.

Я сама была на пределе. Спина горела огнем, руки дрожали так, что я расплескивала воду. Глаза слезились от недосыпа — я не спала уже вторые сутки, поддерживаемая лишь адреналином и упрямством. Нора и миссис Райс пытались сменить меня, уговаривали поесть, отдохнуть хоть час, но я рычала на них, как волчица, охраняющая раненого вожака. Я никому не доверяла. Одно неверное движение, сквозняк или пропущенная доза питья — и всё могло рухнуть.

Ко второй ночи характер жара изменился.

Если раньше кожа Натаниэля была сухой и горячей, как пергамент над огнем, то теперь он начал потеть по-настоящему. Пот лил с него ручьями, пропитывая белье, подушки, матрас.

Лизис. Кризис миновал, температура начала падать.

Когда я в очередной раз промокнула его лоб и поняла, что он просто теплый, а не обжигающий, спина окончательно отказалась мне служить. Адреналин, державший меня в вертикальном положении, иссяк, оставив после себя свинцовую тяжесть.

Я сползла на свою половину кровати, даже не пытаясь раздеться или укрыться. Просто упала на подушку рядом с ним, и темнота поглотила меня раньше, чем я успела закрыть глаза.

Я вынырнула из сна так же резко, как провалилась в него.

В комнате было светло. Сквозь щель в тяжелых шторах пробивался луч утреннего солнца, в котором танцевали пылинки. В камине тихо потрескивали дрова, кто-то заботливо подбросил их, пока я спала.

Было тихо, но это была не пугающая тишина смерти, а умиротворенная тишина выздоровления.

Я моргнула, пытаясь сфокусировать зрение, и обнаружила, что на меня смотрят.

Натаниэль лежал на боку, повернув голову в мою сторону. Он выглядел изможденным — впалые щеки, заострившийся нос, темная щетина, покрывающая подбородок и скулы. Но его глаза были ясными. Лихорадочный блеск исчез, уступив место спокойной зелени, в которой плескалось изумление.

— Фейт? — его голос прозвучал слабо, а под конец и вовсе сорвался на хрип.

— Я здесь, — я попыталась улыбнуться пересохшими губами.

Он нахмурился, скользнув взглядом по моей смятой одежде, своей руке, лежащей поверх одеяла совсем рядом с моей, и снова посмотрел мне в лицо.

— Почему я… — он сделал паузу, набирая воздух. — Почему я в твоей постели?

Я едва сдержала смешок. Он только что вернулся с того света, но первое, что его обеспокоило — это нарушение викторианского этикета.

— Потому что я так решила, — ответила я просто, потягиваясь и чувствуя, как хрустят позвонки. — Твои покои слишком далеко, и я сейчас не могу туда добраться без посторонней помощи. А здесь я могла следить за тобой каждую минуту.

Натаниэль выглядел шокированным. Слабый румянец коснулся его скул, но теперь это было не из-за жара, а от смущения.

— Это… неприлично, — выдохнул он. — Что подумают слуги? Фейт, ты скомпрометировала себя. Муж и жена не должны… спать в одной кровати при болезни. Это нарушение всех норм.

— О, безусловно, — я приподнялась на локте, подпирая голову рукой и глядя на него с нежностью, смешанной с иронией. — Это вопиющее безобразие. Когда встанешь на ноги, можешь смело подать жалобу в «Общество защиты угнетенных викторианских мужей». Или написать разгромную статью в «Таймс» о произволе жены-тирана, которая насильно затащила графа в свой будуар, чтобы спасти ему жизнь.

Он моргнул, переваривая услышанное. Мой сарказм, казалось, ввел его в ступор.

— Жена-тиран? — переспросил он растерянно.

— Именно. Варварка, не знающая приличий, — подтвердила я. — Которая выгнала врача, запретила кровопускание и заставила тебя пить литрами горькую кору. Ужасная женщина.

Уголок его губ дрогнул, но улыбка не получилась, он был слишком слаб. Вместо этого он просто смотрел на меня, и в глубине его глаз разгоралось тепло.

Я медленно протянула руку, давая ему возможность отстраниться, коснулась его лица. Провела пальцами по впалой щеке, ощущая колючесть трехдневной щетины.

— Мне было плевать на приличия, Натаниэль, — сказала я тихо, и шутливый тон исчез. — Мне было плевать на слуг, на доктора Кёртиса и на весь высший свет Лондона. Главное было, чтобы ты дышал, чтобы ты жил. Остальное не имело значения.

Натаниэль не отстранился. Наоборот, он прикрыл глаза и едва заметным движением подался навстречу моей руке, прижимаясь щекой к моей ладони. Это было движение, полное такого доверия и скрытой потребности в тепле, что мне стало тяжело дышать.

Гордый, замкнутый, всегда держащий дистанцию граф Блэкторн сейчас позволял мне утешать его, как ребенка.

— Прости, — прошептал он, не открывая глаз.

— За что? — удивилась я.

— Я небрит, и, должно быть, царапаю тебе руку. Это… неуважительно по отношению к леди.

Чистый, счастливый смех облегчения вырвался из меня сам собой.

— Боже, Натаниэль, ты неисправим, — выдохнула я.

Я подалась вперед, сокращая то небольшое расстояние, что нас разделяло, и, повинуясь внезапному порыву, прижалась губами к его щеке. Прямо к колючей, жесткой щетине.

В этом поцелуе не было страсти, только подтверждение того, что мы оба здесь, живые, реальные, пережившие бурю.

— Ты самый невозможный мужчина из всех, кого я знаю, — прошептала я ему на ухо, чувствуя, как он замер, боясь спугнуть момент. — С возвращением.