Глава 31. Почта и доверие

Нора появилась на пороге с привычной осторожностью, но, увидев смотрящего на нее графа, замерла. Её лицо озарилось такой искренней, светлой радостью, что стало ясно: слуги в этом доме боялись не только потерять место, они по-настоящему переживали за своего сурового хозяина.

— Слава Всевышнему, милорд! — выдохнула она, прижимая руки к груди. — Мы уж места себе не находили.

Натаниэль попытался ответить ей благодарным кивком, но даже это крошечное движение потребовало усилий.

— Нора, нам нужен завтрак, — распорядилась я, возвращаясь к своему командирскому тону. — И слушай внимательно: никакого бекона, никаких яиц и поджаренных гренок. Только овсянка, сильно разваренная, на воде, без масла. И очень слабый, чуть подслащенный чай.

Натаниэль перевел на меня взгляд и едва заметно поморщился, словно я собиралась пытать его едой, но благоразумно промолчал. Спорить с женщиной, которая только что вытащила тебя с того света, было бы глупо даже для викторианского аристократа.

Когда через четверть часа Нора принесла поднос, граф попытался продемонстрировать остатки независимости. Он оперся дрожащими руками о матрас, намереваясь сесть повыше и взять ложку. Его локти тут же подогнулись, и он просто рухнул обратно на подушки.

— Героизм отменяется, — мягко констатировала я, подкладывая ему под спину дополнительный валик. — Твой организм потратил все ресурсы на войну с инфекцией. На поднятие тяжестей в виде собственной головы сил пока не выделено.

Я придвинула столик, взяла пиалу с пресной кашей и зачерпнула немного.

Натаниэль уставился на ложку с выражением глубочайшего смятения. Для взрослого, гордого мужчины оказаться в положении младенца, которого кормят с рук, было равносильно унижению. Его скулы пошли пятнами, он упрямо сжал губы.

— Открой рот, Натаниэль, — попросила я, глядя ему прямо в глаза. — Здесь никого нет, только ты и я. А я обещаю никому не рассказывать, что грозный граф Блэкторн питается кашкой с ложечки.

Уголок его рта дрогнул. Капитуляция была принята в полной тишине. Он ел послушно, аккуратно глотая безвкусную массу, и с каждой ложкой неловкость между нами таяла, уступая место тихой, почти домашней интимности.

Едва мы закончили с чаем, в дверь деликатно постучали. Вошел Грейвз в безупречно выглаженном фраке. Выразив сдержанную, но глубокую радость по поводу выздоровления хозяина, дворецкий перешел к делу.

— Милорд, за эти три дня накопилась изрядная корреспонденция. Если позволите, я мог бы передать ее вашему секретарю для сортировки, или…

— Несите сюда, Грейвз, — голос Натаниэля звучал хрипло, но властно.

— Ты с ума сошел? — возмутилась я, как только за дворецким закрылась дверь. — Ты только что очнулся, тебе нужен покой, а не отчеты о ценах на овес и светские сплетни!

— Там может быть что-то важное, Фейт, — возразил он, упрямо сдвинув брови. — Поместье не может простаивать только потому, что я позволил себе слечь с простудой.

Простудой. Я закатила глаза, мысленно моля небеса даровать мне терпение.

Грейвз вернулся с серебряным подносом, на котором возвышалась солидная стопка писем. Натаниэль потянулся к верхнему конверту. Его пальцы дрожали, когда он подцепил сургучную печать ножом для бумаг. Развернув плотный лист, он уставился на строчки.

Прошло полминуты. Он нахмурился, поднес письмо ближе к глазам, затем немного отодвинул, раздраженно потирая переносицу.

— В чем дело? — спросила я.

— Всё плывет, — признался он с плохо скрытой досадой, бросив письмо на одеяло. — Буквы сливаются, как будто в комнате туман.

— Это нормально, — заметила я. — После периода высокой температуры мышцы глаз ослабевают, возникает временное нарушение аккомодации. Слабость зрения пройдет через пару дней, когда организм восстановится.

Он посмотрел на меня, затем на стопку нераспечатанных конвертов. На его лице отразилась борьба. Делегировать чтение личной и деловой переписки жене — шаг беспрецедентный, но выбора у него не было.

— Фейт… — он прочистил горло, наконец решившись. — Ты не могла бы почитать мне?

Я ободряюще улыбнулась, пододвинула поднос ближе и взяла первое письмо.

Это оказалось послание от управляющего северными угодьями. Тот жаловался на затяжные дожди, размытые дороги и арендаторов, которые задерживали выплаты, ссылаясь на порчу части урожая.

— Бездельники, — проворчал Натаниэль, закрыв глаза и слушая мой голос. — Они каждый год находят повод. То засуха, то потоп, то коровы перестали доиться из-за полнолуния. Отложи это в сторону. Чуть позже я продиктую мистеру Клэптону ответ. Пусть отправит к ним приставов, если задержка превысит месяц.

— А смысл? — возразила я, откладывая лист. — Если урожай действительно сгнил, у них нечего брать. Приставы разорят их окончательно, и на следующий год эти земли будут пустовать. Не выгоднее ли дать им отсрочку или предложить отработать долг на восстановлении тех же размытых дорог? И инфраструктуру почините, и арендаторов сохранишь.

Натаниэль открыл глаза и посмотрел на меня так, словно видел впервые.

— Это… на удивление здравая мысль, — медленно произнес он, внимательно вглядываясь в мое лицо.

Я замерла, понимая, что снова ступила на тонкий лед. Мои слова прозвучали слишком уверенно, слишком… не по-женски. Прежняя Фейт, выросшая в семье промышленника, возможно, и слышала подобные разговоры за ужином, но вряд ли стала бы предлагать экономические стратегии с такой легкостью. Для леди её круга единственной заботой должны были быть фасоны платьев и рассадка гостей, а не судьба арендаторов и рентабельность дорог.

«Черт, Вера, притормози», — одернула я себя мысленно. — «Ты не на планёрке в клинике. Ты викторианская жена, которая только что предложила мужу бизнес-план вместо того, чтобы мило хлопать ресницами».

Я попыталась смягчить эффект, изобразив легкое смущение и пожав плечами.

— Я просто слышала, как отец обсуждал похожие проблемы с управляющими на шахтах, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал менее уверенно. — Он всегда говорил, что мертвый должник не платит процентов. Мне показалось, что здесь тот же принцип.

Натаниэль продолжал смотреть на меня, но теперь в его взгляде читалось не подозрение, а скорее уважительное удивление.

— Твой отец — жесткий делец, Фейт, но в логике ему не откажешь, — наконец произнес он, и уголок его губ дрогнул в намеке на улыбку. — Возможно, мне стоит иногда прислушиваться к советам дочери промышленника.

Я выдохнула, чувствуя, как отпускает напряжение. Пронесло, он списал мою компетентность на гены Мейсона, а не на аномалию.

— Только иногда, — улыбнулась я в ответ, беря следующее письмо из стопки. — Иначе я начну думать, что разбираюсь в управлении поместьем лучше тебя.

— Не исключено, — хмыкнул он, снова закрывая глаза. — Читай дальше. Кто там еще жаждет моего внимания?

Мы разобрали еще несколько деловых бумаг. Натаниэль оказался благодарным слушателем и умным собеседником. Мы обсуждали проблемы поместья так, словно делали это всю жизнь. Он удивлялся моей вовлеченности, а я наслаждалась тем, как работает его острый, аналитический ум, скрытый за аристократическим снобизмом.

Следующее письмо было запечатано тяжелым красным сургучом с гербом Мейсонов — молотом, скрещенным с киркой, символом промышленной империи моего отца.

— О, — я пробежала глазами первые строки и невольно нахмурилась. — Послание от отца.

Натаниэль напрягся, даже не открывая глаз.

— И что пишет мистер Мейсон? — его голос звучал устало. Отношения с тестем у него были сложными, и сейчас, после болезни, у него явно не было сил на дипломатию.

— Он встревожен, интересуется моим здоровьем, — честно ответила я. — Спрашивает, почему ты молчишь, и прозрачно намекает, что готов приехать лично, если ты не развеешь его опасения.

Натаниэль тяжело вздохнул.

— Визит твоего отца сейчас… это было бы сложно. Я еще не стою на ногах, а он потребует объяснений, которых у меня пока нет.

— Он просто боится за меня, Натаниэль, — сказала я мягко. — Авария с экипажем, а теперь это… Любой отец бы с ума сходил.

Я посмотрела на мужа, видя, как он морщится от головной боли.

— Не беспокойся об этом. Я сама ему напишу, сегодня же.

— Что ты ему скажешь? — спросил он тихо.

— Правду. Что я жива, со мной всё в порядке. А ты сам едва не погиб, спасая меня, и сейчас восстанавливаешь силы. Это успокоит его больше, чем любые отговорки. Он уважает силу, а твой поступок… это поступок сильного человека.

Натаниэль помолчал, обдумывая мои слова. Напряжение медленно уходило из его черт.

— Спасибо, Фейт, — произнес он наконец. — Ты лучше знаешь, как с ним говорить.

— Я просто понимаю его язык, — ответила я, беря следующий конверт.

Тонкая, дорогая бумага с едва уловимым ароматом роз, изящный, летящий почерк.

Мой взгляд зацепился за подпись на обратной стороне, и сердце неприятно ёкнуло. Письмо было от Жозефины.

Я замерла, чувствуя, как недавняя легкость, с которой мы разбирали дела, испаряется, оставляя после себя липкий осадок.

Прежняя Фейт наверняка закатила бы истерику, потребовала прочесть письмо вслух или просто швырнула бы конверт в камин, упиваясь властью. Современная женщина во мне кричала о праве на личные границы, но ревность, тонкая и острая, колола где-то под ребрами, напоминая, что прошлое никуда не делось.

Натаниэль лежал с закрытыми глазами, но даже не видя моего лица, почувствовал перемену. Его плечи напряглись, дыхание замерло на мгновение.

— Что там? — спросил он тихо, и его голос потерял недавнюю расслабленность. — От кого оно?

— От Жозефины, — ответила я ровно, стараясь не выдать волнения.

Он открыл глаза. Краска мгновенно сошла с его лица, сменившись бледностью. Он сглотнул, но не отвел взгляд. В его глазах читалась не вина, а решимость.

— Открывай, — сказал он твердо, глядя прямо на меня. — Читай вслух. Мне нечего от тебя скрывать, Фейт. Ни сейчас, ни в будущем.

Я смотрела на этот конверт. В нем могла быть невинная светская болтовня, а могли быть слова, полные интимности, упреки или мольбы, которые разрушат всё то хрупкое доверие, что мы с таким трудом выстроили за эти дни. И дело было даже не в содержании, а в выборе.

Если я вскрою его сейчас, то покажу, что не верю ему. Что мне нужны более весомые доказательства, чем его слова и поступки.

И я приняла решение.

Не вскрывая печати, я аккуратно сунула письмо в самый низ стопки неразобранной корреспонденции.

— Что ты делаешь? — непонимающе нахмурился Натаниэль, слегка приподнимаясь.

— Это личное, — спокойно ответила я, беря следующий конверт от лондонского поставщика вина. — Ты прочтешь его сам, когда к тебе вернется зрение. Чужие письма читать неприлично.

В комнате повисла тишина. Я намеренно смотрела в текст винного счета, читая буквы, которые не имели смысла, просто чтобы не встречаться с ним взглядом, давая ему время осознать произошедшее.

Когда я всё же подняла глаза, Натаниэль смотрел на меня. В его взгляде не было облегчения, только глубокое, почти осязаемое обожание, от которого у меня перехватило дыхание.

Он смотрел так, словно вдруг обнаружил, что я — центр его мира. Этот взгляд был настолько открытым, беззащитным в своей нежности, что я, не привыкшая к такому вниманию, почувствовала, как краска приливает к щекам.

Он понял, какой шаг я только что сделала, и насколько это было трудно для прежней меня.

Натаниэль не сказал ни слова. Он просто накрыл мою руку своей и сжал её, вкладывая в это прикосновение больше, чем любые клятвы.

Я опустила глаза, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. В этот момент мы стали ближе, чем когда-либо. И для этого не понадобилось ни одного вскрытого конверта.