Глава 32. Незаданный вопрос

Моя кровать, изящное творение французских мебельщиков, совершенно не была рассчитана на двоих взрослых людей. Первые ночи после того, как Натаниэль пришел в себя, мы старательно жались по краям матраса, сохраняя между собой невидимую демаркационную линию из смятых простыней, но во сне инстинкты брали верх над викторианскими приличиями.

В это утро я проснулась от ощущения приятной, успокаивающей тяжести.

В спальне царил полумрак, сквозь щель в тяжелых бархатных шторах едва пробивался серый рассветный свет. Я лежала на боку, а меня, словно надежный щит, со спины обнимал Натаниэль. Его тяжелая, горячая ладонь по-хозяйски лежала на моей талии, прижимая к его груди так плотно, что я чувствовала размеренное, сильное биение его сердца, а дыхание мерно щекотало шею, вызывая табун мурашек вдоль позвоночника.

Это было невероятно интимно и пугающе правильно.

Слишком правильно для женщины, которая привыкла спать одна.

В памяти непрошенно всплыл Максим. Муж, который, казалось, остался в другом веке не только хронологически, но и эмоционально. Я вспомнила наши ночи. Как я пыталась прижаться к нему, ища тепла, а он раздраженно отстранялся, ворча, что ему жарко, тесно, неудобно.

«Вера, не висни, мне нужно выспаться, завтра тяжелый день», — его голос, полный досады, звучал в ушах так отчетливо, словно это было вчера.

Его объятия были редкой привилегией, которую нужно было заслужить, а чаще всего мы спали отвернувшись друг от друга, разделенные километрами отчуждения на двуспальной кровати.

Я привыкла к этому холоду. Привыкла считать, что близость во сне — это выдумка сентиментальных романистов, а реальные люди ценят личное пространство.

И вот теперь я лежала рядом с мужчиной, которого знала чуть больше двух месяцев. С аристократом, воспитанным в строгости и эмоциональной скупости. С человеком, который еще недавно считал меня врагом. И он обнимал меня так, словно я была единственным якорем в его штормовом море.

Его подбородок упирался мне в макушку, колено, согнутое во сне, касалось моего бедра. Его тепло окутывало меня коконом безопасности, в котором хотелось раствориться, забыв о том, кто я и где нахожусь.

Мне стало страшно от того, насколько быстро и естественно я вписалась в это пространство. Насколько легко мое тело откликнулось на его близость, предательски расслабляясь под его рукой. Я независимая и сильная, таяла от простого объятия викторианского графа. Неужели я настолько изголодалась по любви?

Я затаила дыхание, боясь пошевелиться и разрушить этот хрупкий момент. Но Натаниэль вдруг глубоко вздохнул, его пальцы на моей талии дрогнули, но не отстранились. Наоборот, они медленно, почти неосознанно скользнули вверх по ребрам.

Это было легкое, вопросительное движение. Его ладонь была горячей даже через батист ночной сорочки. Я почувствовала, как большой палец очертил дугу под моей грудью, едва касаясь мягкой выпуклости, и замер там, балансируя на грани дозволенного.

Мое сердце заполошно забилось о ребра, точно пытаясь выпрыгнуть навстречу его руке. Дыхание Натаниэля у меня над ухом изменилось — стало чуть тяжелее, прерывистее. Я чувствовала, как напряглось его тело, прижатое к моей спине. Это было не напряжение от неловкости, а сдерживаемая сила, желание, которое он пытался обуздать усилием воли.

Он ждал оттолкну ли я его, возмущусь ли, напомню ли о приличиях. Но я, оглушенная собственными ощущениями — смесью страха и острого, сладкого предвкушения, — лежала неподвижно, позволяя ему эту вольность.

Внезапно его рука замерла окончательно, словно наткнувшись на невидимую стену. Он резко выдохнул, и я почувствовала, как он проснулся по-настоящему, осознав, где находится его ладонь и как тесно мы прижаты друг к другу.

Мой внутренний циник уже приготовился к тому, что сейчас граф поспешно отстранится, натянет свою привычную маску ледяной аристократической отстраненности и начнет бормотать извинения.

— Прости, — его голос прозвучал низко и хрипло, вибрируя где-то у меня над ухом, но руку он не убрал. — Я привык спать один. Должно быть, ночью я неосознанно потянулся к теплу…

Я ждала, что его ладонь исчезнет, но она осталась лежать на моих ребрах, тяжелая и собственническая. Вместо того чтобы отодвинуться, Натаниэль вдруг уткнулся носом в мои растрепанные волосы, жадно вдыхая их запах. Его пальцы едва заметно сжались, притягивая меня еще на долю дюйма ближе, так, что я почувствовала жар его тела сквозь слои ткани.

— Я даже не подозревал, — прошептал он так тихо, что слова едва различимы за стуком моего собственного сердца, — насколько это может быть приятно. Просыпаться вот так, вместе.

В горле пересохло, и я не нашла, что ответить. Вся моя хваленая независимость и броня женщины двадцать первого века плавились под воздействием этого тихого, искреннего признания и той сдержанной страсти, которую я ощущала кожей.

Мы пролежали так еще несколько долгих, пронзительных минут, пока тишину дома не нарушил отдаленный стук закрывшейся внизу двери. Слуги приступили к работе.

Натаниэль со вздохом, полным искреннего сожаления, медленно, словно через силу, разжал пальцы и разомкнул объятия. Его рука скользнула вниз, напоследок огладив мое бедро, прежде чем он отстранился.

— Скоро придет Нора с растопкой для камина, — произнес он, садясь на краю постели и проводя ладонью по лицу, словно стряхивая наваждение. — Не стоит смущать девушку зрелищем, которое окончательно разрушит её представления о моральном облике хозяев этого дома.

Он поднялся, подхватил со спинки стула свежую рубашку и скрылся за дверью смежной туалетной комнаты. Вскоре оттуда донесся плеск воды и характерный звук лезвия, скользящего по кожаному ремню — граф приводил себя в порядок, сбривая отросшую за время болезни щетину.

Оставшись одна в остывающей без его тепла постели, я откинула одеяло и с трудом, помогая себе руками, села на краю. Свесила ноги вниз, глядя на свои бледные, худые икры.

Внутри поднималась волна глухого, липкого раздражения на собственное тело.

Последняя неделя прошла в бесконечной череде забот о Натаниэле. Я жила его дыханием, его температурой, его сном. Мои собственные тренировки, те крохи прогресса, за которые я цеплялась, как утопающий за соломинку, были заброшены. И теперь, в это тихое утро, когда мир вокруг, казалось, возвращался к нормальной жизни, на меня накатил иррациональный, леденящий страх.

А что, если я упустила момент? Что, если время, потраченное на спасение мужа, стало фатальным для моих нервных окончаний?

Я закрыла глаза, пытаясь отогнать панику, и сосредоточилась, посылая мысленный приказ парализованным мышцам. Давай, Вера. Вспомни анатомию. Пирамидный тракт, мотонейроны, синапсы. Ты знаешь, как работают эти связи, ты сама учила этому пациентов, заставляя их верить в невозможное. Просто пошевели пальцами.

Большой палец левой ноги едва заметно дрогнул. Жалкое, едва уловимое движение, больше похожее на спазм.

И всё.

Правая нога оставалась абсолютно безучастной к моим титаническим усилиям. Она висела, тяжелая и чужая, словно мраморная колона, приставленная к живому телу.

Я закусила губу, чувствуя, как рациональное мышление врача трещит под напором эмоций женщины, которая только что лежала в объятиях мужчины. Натаниэль сейчас там, за дверью, — сильный, красивый, полный жизни. Он выйдет, сияя чистотой и здоровьем. А я останусь здесь, куклой, которую нужно пересаживать с места на место.

Сегодня это вызывает у него нежность и желание опекать. Но надолго ли хватит его благородства? Жалость — топливо ненадежное, оно выгорает быстро, оставляя после себя лишь пепел раздражения и усталости. Стану ли я для него тем самым чемоданом без ручки, который и нести тяжело, и бросить совестно?

Червячок сомнений точил изнутри, превращая утреннюю идиллию в горькое напоминание о моей неполноценности. Я должна была тренироваться. Должна была пахать до седьмого пота, а не млеть от теплых прикосновений и слов. Иначе все эти надежды, которые я видела в его глазах, разобьются о суровую реальность.

Дверь ванной открылась. Натаниэль вышел в спальню, пахнущий свежестью, мылом и сандаловым деревом. Его лицо, гладко выбритое, снова приобрело те резкие, породистые черты, которые делали его пугающе красивым.

Увидев мою сгорбленную фигуру и напряженный взгляд, устремленный на неподвижные ноги, он остановился. Я поспешно распрямила спину, натягивая дежурную улыбку, словно меня застали за чем-то постыдным. Но его глаза, казалось, видели сквозь маску.

Шагнув ко мне, он не стал произносить утешительных фраз. Вместо этого Натаниэль опустился на колени.

Его большие, сильные ладони легли на мои лодыжки, накрывая холодную кожу. Контраст между этим статным, полным жизни мужчиной у моих ног и моей собственной беспомощностью ударил меня под дых. Я почувствовала это прикосновение — глухое, отдаленное. Тепло его рук пробивалось сквозь онемение.

— Сегодня мне нужно спуститься вниз, — произнес он, глядя на меня снизу вверх своими невозможными зелеными глазами. — За время моей болезни дела поместья пришли в некоторое запустение. Я собираюсь поработать в кабинете и был бы счастлив, если бы ты составила мне компанию.

Я моргнула, пытаясь переварить его предложение.

— А после обеда мы могли бы посидеть в оранжерее, — продолжил он, и его пальцы слегка сжали мою щиколотку, проверяя реакцию. — Ты заперта в этих четырех стенах уже вторую неделю, Фейт. Тебе нужен воздух и смена обстановки.

Предложение было заманчивым до боли. Вырваться из спальни, которая за последние дни превратилась в лазарет, увидеть что-то кроме балдахина кровати и лица Норы… Но реальность тут же охладила мой порыв.

— Натаниэль, это безумие, — возразила я, качая головой. — Мое кресло на дне озера. А ты только вчера едва мог поднять ложку с кашей. Ты еще недостаточно окреп, чтобы таскать меня на руках по всему дому.

Я ожидала, что он согласится, признает разумность моих доводов. Но уголок его рта дрогнул в легкой, почти мальчишеской улыбке.

— Не стоит недооценивать мои силы, когда речь идет о тебе, — сказал он просто, поднимаясь с колен и возвышаясь надо мной во весь рост. — Я готов носить тебя на руках хоть всю жизнь, Фейт. Так что один спуск в кабинет меня точно не убьет.

Его слова, сказанные легко, почти шутливо, болезненным эхом отозвались внутри. Он не знал о моих утренних страхах, о том липком ужасе стать обузой, который только что сжимал мне горло. И сейчас, сам того не ведая, он дал ответ на вопрос, который я побоялась задать вслух.