Глава 33. Лечебный эффект

Когда Натаниэль внес меня в свой кабинет, я невольно затаила дыхание. Воздух здесь был густым, пропитанным запахами дорогой кожи, бумаг и пчелиного воска, которым натирали панели из темного дуба.

Я помнила этот запах по своему первому визиту. Пока он бережно опускал меня на небольшой диванчик у окна и поправлял плед на моих ногах, меня накрыло волной воспоминаний. В ту ночь я прокралась в эту комнату как воровка, шпионка на вражеской территории. Мои руки тряслись, а кровь стучала в ушах от пережитого унижения. Я искала доказательство его измены, счет за злощастное колье, и была совершенно сломлена уверенностью в его предательстве.

С того вечера прошло всего десять дней, за которые мир успел перевернуться, рухнуть в ледяную воду и выстроиться заново. Казалось, мы прожили целую жизнь, и теперь хозяин этого кабинета не просто впустил меня в свою святая святых, а принес меня сюда на руках, заботливо подсунув под спину бархатную подушку.

Он устроился за своим массивным столом, а я открыла принесенную им книгу. Но я никак не могла сосредоточиться на тексте, то и дело ловила себя на том, что поверх страниц наблюдаю за Натаниэлем. За тем, как хмурятся его брови, когда он изучает счета, как длинные пальцы уверенно держат перо, как солнечный свет путается в его слегка отросших темных волосах. В кабинете царила та особенная, уютная тишина, которая бывает только между людьми, которым не нужно заполнять пустоту словами.

Вдруг шелест бумаги прекратился. Натаниэль отложил письмо, которое только что вскрыл, и посмотрел на меня. В его зеленых глазах плясали теплые искры.

— Письмо от лондонского мастера, — произнес он, и от звука его глубокого голоса по моей коже пробежала приятная дрожь. — Твое новое кресло будет готово к концу следующей недели. В этот раз работа идет быстрее, у них остались все чертежи и мерки.

Я с шумом выдохнула, чувствуя, как невидимые тиски, сжимавшие грудь все эти дни, наконец-то ослабли. Скоро я снова перестану быть беспомощным бревном.

— Это отличная новость, — искренне улыбнулась я. — Значит, нужно будет отправить кого-то в Лондон?

Натаниэль медленно откинулся на спинку кресла, не сводя с меня внимательного взгляда.

— Я думал о другом. Что, если нам поехать самим?

Я замерла, удивленно глядя на него.

— Самим?

— Да, — он подался вперед, опираясь локтями о стол. Его лицо стало серьезным. — Тебе нужно уехать отсюда, Фейт, хотя бы ненадолго. После покушения на озере эти стены давят на нас обоих. Мы остановимся в хорошей гостинице, снимем тихие номера вдали от лондонской суеты. Заберем кресло, побудем несколько дней в городе. Тебе нужен отдых, а мне — уверенность, что ты в безопасности.

Внутри меня всё сжалось от противоречивых чувств. Я вспомнила бал. Липкие, жалеющие и откровенно насмешливые взгляды аристократов. Появиться в столице на руках у мужа, абсолютно беспомощной казалось чем-то совершенно невозможным.

Но затем Вера — врач, женщина из двадцать первого века, которая привыкла сама строить свою жизнь — возмущенно подняла голову. Я не стану прятаться по спальням из-за чужой злобы или своего временного недуга.

Я расправила плечи и прямо посмотрела ему в глаза.

— Хорошо. Поехали.

Натаниэль едва заметно выдохнул, словно до последнего боялся моего отказа.

— Я распоряжусь, чтобы начали готовить экипаж и послали телеграмму в гостиницу.

Эта решимость помогла мне пережить обед. Когда Натаниэль внес меня в малую столовую, Эдмунд уже сидел за столом. Это была наша первая встреча втроем со дня бала, и воздух в комнате мгновенно стал тяжелым, словно перед грозой.

Эдмунд порывисто поднялся при нашем появлении. Его движения были дергаными, неестественными. Куда подевалась его вальяжная, язвительная грация? Он избегал смотреть на меня, уставившись куда-то в район скатерти.

Тишина стояла такая звенящая, что стук серебряных ложек о фарфоровые тарелки заставлял меня вздрагивать.

— Как твое самочувствие, брат? — наконец выдавил Эдмунд, когда слуги налили вино. Голос его звучал глухо, словно он говорил через силу. — И твое, Фейт? Вы оба… заставили всех поволноваться.

Натаниэль, сидевший во главе стола, даже не повернул к нему головы. Его профиль казался высеченным из камня.

— Благодарю, — процедил он тоном, от которого вино в моем бокале могло бы заледенеть. — Мы оба идем на поправку.

Эдмунд сглотнул, судорожно кивнул и уткнулся в свою тарелку. Больше он не произнес ни слова. Я чувствовала, как напряжен Натаниэль, его рука, лежащая на подлокотнике, сжалась в кулак. Он готов был защищать меня от любой угрозы, и это осознание странным теплом разливалось у меня в груди.

После мучительного обеда Натаниэль снова подхватил меня на руки.

— Как и обещал. В оранжерею, — тихо сказал он, унося меня прочь от душной атмосферы столовой.

Пока мы шли по длинным, гулким коридорам, я положила голову ему на плечо. Сквозь плотную ткань сюртука я чувствовала тепло его тела, твердость литых мышц. Я ловила каждый его вдох, вглядывалась в черты лица, ища хоть каплю усталости от того, что я снова стала для него ношей. Но когда он, почувствовав мой взгляд, опустил глаза, в них не было ничего, кроме пронзительной, обволакивающей нежности. Уголки его губ дрогнули в легкой улыбке, и в этот момент что-то внутри меня окончательно оборвалось. Сопротивляться было бесполезно. Я влюблялась в него с каждым шагом, с каждым ударом сердца, гулко отдающимся в ушах.

В оранжерее царил совершенно другой мир. Воздух здесь был влажным, сладковатым, напоенным ароматами цитрусовых деревьев и мокрой земли. Натаниэль усадил меня на плетеный диванчик и опустился рядом. Так близко, что тепло его бедра грело меня даже сквозь слои юбок.

— Здесь так чудесно, — искренне выдохнула я, разглядывая причудливые изгибы тропических лиан. — Сколько сил нужно, чтобы поддерживать всё это в таком великолепии в английском климате.

Натаниэль посмотрел на меня с легкой грустью и замешательством.

— Раньше ты не одобряла эти траты, — медленно произнес он, скользя взглядом по моему лицу, словно заново его изучая. — Называла стеклянную теплицу немодным, провинциальным капризом.

Я мысленно застонала, щедро осыпая прошлую владелицу тела всеми известными мне ругательствами. Каким же непроходимым, поверхностным снобом нужно было быть! Назвать этот райский сад, полный жизни и красоты, «провинцией», просто потому, что он не вписывался в лондонские светские тренды? Вереница диагнозов, начиная от эмоциональной тупости и заканчивая клиническим скудоумием, пронеслась в моей голове. Господи, сколько же ран эта женщина успела ему нанести своим ледяным высокомерием...

— Эта оранжерея… — голос Натаниэля дрогнул. — Она была страстью моей матери, мне хотелось сохранить её.

У меня защемило сердце от той неприкрытой уязвимости, с которой он это произнес. Я чуть подалась вперед, преодолевая остатки дистанции, и накрыла его ладонь своей.

Он тут же доверчиво сплел свои пальцы с моими. Видимо, этот жест стал для него своеобразным разрешением расслабиться. Натаниэль заговорил: начал рассказывать о привезенных с континента семенах, о капризных орхидеях, требующих сложного температурного режима, о хрупких черенках, которые с трудом пережили прошлую зиму. Его голос, низкий и размеренный, журчал, мягко заполняя пространство оранжереи.

Он говорил долго, увлеченно, и в какой-то момент, прервавшись на полуслове, чтобы перевести дыхание, машинально облизал пересохшие губы.

Это простое, совершенно неосознанное движение сработало как щелчок выключателя. В одну секунду тропические лианы, климатические режимы и проблемы английской ботаники перестали для меня существовать.

Мой взгляд намертво прикипел к его рту. Я смотрела, как двигаются его красиво очерченные, сейчас чуть влажные губы, и в памяти яркой, обжигающей вспышкой возник тот день в осеннем саду, когда мы остановились на гравийной дорожке, он ослабил шарф на моей шее и хрипло признался, что хочет меня поцеловать. То особенное мгновение, прерванное появлением Эдмунда.

По спине побежали мурашки, а внизу живота мгновенно завязался тугой, горячий узел. Интересно, каково это целовать его по-настоящему?

Заметив мой изменившийся, застывший взгляд, Натаниэль осекся, так и не закончив фразу о каком-то экзотическом папоротнике. Его пальцы под моей ладонью напряглись.

— Ты меня не слушаешь, — хрипло констатировал он. — О чем ты сейчас думаешь, Фейт?

Викторианской леди сейчас положено было опустить глаза и густо покраснеть, но я была родом из другого времени. Я знала – чтобы получить желаемое, придется атаковать первой.

— О том дне в саду, когда прибыл Эдмунд, — произнесла я ровным голосом, глядя прямо на его напряженные губы. — Помнится, ты тогда сказал, что хочешь меня поцеловать. Но, увы, так и не исполнил начатое.

Натаниэль замер, перестав дышать. На его скулах проступил явный, почти юношеский румянец. Граф Блэкторн совершенно не ожидал от собственной жены такой возмутительной прямолинейности. Его хваленая викторианская выдержка затрещала по швам прямо на глазах.

— Фейт... — он сглотнул, и его кадык нервно дернулся. Глаза потемнели, превратившись в черно-зеленые озера. — Ты намеренно меня провоцируешь? Ты... ты постоянно заставляешь меня забывать обо всех мыслимых правилах и приличиях.

В его голосе смешались растерянность, возмущение и глухое, рвущееся наружу желание.

Я с деланным безразличием пожала плечами и попыталась мягко высвободить свои пальцы из его горячей ладони.

— Ну, раз принципы важнее, — протянула я с легким, разочарованным вздохом, демонстративно отводя взгляд к ближайшей лиане. — Тогда, конечно, продолжим лекцию об орхидеях. На чем мы там остановились? На климатических особенностях?

Но он не позволил мне отнять руку.

Вместо этого Натаниэль резко подался вперед. Его пальцы, до этого нежно переплетенные с моими, властно сжались, а свободная рука решительно легла мне на затылок, зарываясь в волосы и не оставляя ни малейшего пути к отступлению. От лектора-ботаника не осталось и следа.

— К черту принципы, — хрипло выдохнул он, обжигая мое лицо прерывистым дыханием.

И, окончательно сбросив броню сдержанного джентльмена, он жадно накрыл мои губы своими.

От его жесткого, нетерпеливого напора у меня на секунду перехватило дыхание, но мне было мало. Когда он чуть отстранился, тяжело дыша, собираясь, видимо, извиниться за несдержанность, я подалась вперед. Приоткрыла губы и смело, дразняще провела кончиком языка по его нижней губе, разрушая последние бастионы его благопристойности.

Натаниэль издал глухой, почти звериный рык, который горячей вибрацией отдался в моей груди. Вся его викторианская выдержка, вышколенный годами самоконтроль, разлетелись вдребезги.

Его сильные руки мгновенно подхватили меня, и одним сильным, собственническим рывком перетянули с диванчика прямо к нему на колени. Поцелуй обрушился на меня с сокрушительной силой — отчаянный, голодный, требующий. Это был поцелуй мужчины, который слишком долго запрещал себе чувствовать, а теперь сорвался.

Я со стоном обвила руками его шею, зарываясь пальцами в густые волосы на затылке. Его горячая, широкая ладонь скользила по моей спине, не заботясь о правилах приличия, сминая ткань платья. Он прижимал меня к себе так тесно, так безжалостно крепко, словно пытался вплавить в собственное тело, забрать себе целиком.

Мы целовались, забыв о воздухе, манерах и обо всем мире за запотевшими стеклянными стенами оранжереи. В этом поцелуе смешался весь наш пережитый страх потерять друг друга, невысказанная нежность и сумасшедший голод последних дней, когда мы находились на краю гибели.

Когда кислород все же закончился, мы нехотя, с трудом оторвались друг от друга. Я прислонилась пылающим лбом к его плечу, судорожно хватая ртом влажный воздух и стараясь успокоить бешено колотящееся сердце. Губы горели огнем, прическа наверняка превратилась в воронье гнездо, но я не могла сдержать счастливой, пьяной улыбки.

— Не знаю, как было раньше, — прошептала я, задыхаясь и чувствуя, как его тяжелое дыхание шевелит мои волосы, — но теперь оранжерея — мое любимое место. Думаю, мне нужно прописать ежедневные визиты сюда… в лечебных целях.

Натаниэль запрокинул голову, и под стеклянными сводами раздался его смех — не сдержанная усмешка аристократа, а искренний, глубокий, бархатный смех свободного человека. Он прижал меня к себе еще крепче и уткнулся лицом в мои растрепанные волосы.

— Ты совершенно невероятная, — хрипло выдохнул он мне в макушку. — Невероятная и невыносимая.