Глава 34. Щелчок замка

После ужина, который мы провели в спасительном одиночестве моей комнаты, сославшись на усталость, Натаниэль отнес меня в ванную комнату. Он деликатно удалился, оставив меня на попечение Норы. Горничная помогла мне принять теплую ванну с успокаивающими травами, расчесала волосы и переодела в тонкую батистовую сорочку.

Всё это время внутри меня порхали бабочки размером с хороших воробьев. После того, что произошло днем в оранжерее, воздух между нами изменился. Он стал искрящимся от невысказанных обещаний. Стоило мне вспомнить жар его губ и собственнический рывок, которым он усадил меня к себе на колени, как по телу прокатывалась горячая волна, оседая тянущим узлом внизу живота.

Я не хотела форсировать события, как врач прекрасно понимая, что Натаниэль только-только встал на ноги после тяжелейшей пневмонии, да и мое собственное тело еще было далеко от идеала. Но женская часть меня, изголодавшаяся по нормальным, здоровым эмоциям и простому человеческому теплу, отчаянно реагировала на каждое его приближение.

Натаниэль перенес меня в кровать, уложив на свежие простыни с такой осторожностью, словно я была величайшей драгоценностью. Как только Нора закончила взбивать подушки, он коротким кивком отослал ее. Девушка проворно присела в книксене и выскользнула в коридор.

Я ожидала, что Натаниэль, как делал это раньше, пожелает мне спокойной ночи и устроится с книгой в кресле у камина, соблюдая дистанцию. Но вместо этого он подошел к двери и решительно повернул ключ в замке.

Металлический щелчок прозвучал в тишине комнаты оглушительно громко. Я приподнялась на локтях, чувствуя, как от этого звука по спине пробежала интригующая дрожь.

— Запираете дверь, милорд? — не удержалась я от иронии, пытаясь за шуткой скрыть внезапное волнение. — Боитесь, что я сбегу?

Натаниэль медленно обернулся. В неровном, мерцающем свете свечей его глаза казались совсем темными. В его позе, в развороте плеч не было ни капли прежней викторианской скованности или смущения, которые сопровождали наши вечера до его болезни.

— Я прячу нас от всего света, Фейт, — его голос прозвучал низко и бархатно. Он неспешно направился к кровати, не сводя с меня пристального взгляда. — Я хочу провести вечер со своей женой, не вздрагивая от каждого шороха в коридоре и не ожидая, что в любую секунду может войти кто-то из слуг.

Он сел на край постели, прямо поверх одеяла. Матрас прогнулся под его тяжестью, и я невольно подалась в его сторону.

Натаниэль неторопливо расстегнул серебряные запонки на манжетах своей белоснежной рубашки. Затем аккуратно закатал рукава до локтей, обнажая сильные предплечья.

Это был такой домашний, обезоруживающе интимный жест, от которого веяло спокойной, уверенной силой. Я сглотнула, внезапно почувствовав, как в комнате становится жарко.

— Нам нужно продолжить твое лечение, — мягко произнес Натаниэль, откидывая край одеяла и открывая мои ноги.

В тот единственный раз, когда мы делали массаж перед самой его болезнью, он был напряжен как струна. Каждое его прикосновение было пропитано викторианским стыдом и страхом нарушить приличия.

Но сегодня всё было иначе. Никакой неловкости, отведенных взглядов или извиняющегося бормотания.

Его большие, горячие ладони уверенно обхватили мою ступню. В каждом движении его пальцев сквозила откровенная, почти собственническая ласка. И, что самое поразительное, мое тело откликалось на нее гораздо ярче, чем тогда. Тепло его рук больше не было глухим эхом где-то на периферии сознания. Оно мгновенно проникало под кожу, и приятная, тягучая дрожь, похожая на слабое электрическое напряжение, медленно ползла вверх по нервным окончаниям.

Натаниэль массировал икру, плавно поднимаясь выше. Но самое волнующее заключалось не в его прикосновениях, а в том, что он совершенно не смотрел на свои руки. Его взгляд был прикован к моему лицу. Он словно читал по моим глазам каждую вспыхнувшую эмоцию, отслеживая каждый мой вдох, который предательски становился всё более неровным.

— О чем ты думаешь? — тихо спросил он, когда его ладони достигли колена. Его голос стал чуть хриплым, потеряв привычную аристократическую четкость.

Я попыталась сосредоточиться на разговоре, чтобы окончательно не потерять голову. Его большие пальцы сейчас медленно, круговыми движениями разминали чувствительную кожу под коленом, посылая в мозг сигналы, не имеющие ничего общего с медициной.

— О Лондоне, — честно призналась я, нервно комкая в пальцах край сорочки. — О нашей поездке.

Его руки скользнули еще выше, на бедро. Я судорожно, со всхлипом выдохнула. Натаниэль мгновенно остановил ладони, но не убрал их. Вместо этого он оставил их лежать на бедре, лишь медленно поглаживая внутреннюю сторону большими пальцами. От этого простого, дразнящего ритма у меня помутилось в голове.

— Тебя что-то тревожит? — спросил он, и в его тоне промелькнуло беспокойство, смешанное с тем же сдерживаемым желанием.

— Я нервничаю, — проговорила я, и отвела взгляд, не в силах выдержать его пристальность. — Из-за того, как на нас будут смотреть. Граф Блэкторн таскает на руках свою парализованную жену по лондонским улицам. В обществе это назовут позором или уродством. Я не хочу, чтобы из-за меня ты стал объектом их насмешек или унизительной жалости.

Натаниэль чуть сильнее сжал пальцы на моем бедре — не больно, но властно, заставляя меня снова посмотреть ему в глаза. Лицо его в одно мгновение утратило мягкость, челюсти упрямо сжались, а во взгляде блеснула холодная, хищная сталь.

— Пусть только попробуют посмотреть не так, — процедил он с такой ледяной, непоколебимой уверенностью, что у меня перехватило дыхание. — Мне плевать на общество, Фейт. Плевать на их лицемерные правила и шепотки за спиной.

Он чуть подался вперед, нависая надо мной, и его голос упал до угрожающего шепота:

— Ты — моя жена. И я буду нести тебя на руках с такой гордостью, что они подавятся собственными языками, прежде чем посмеют сказать хоть слово. Тебе нечего бояться. Пока я жив, никто в этом мире больше не посмеет посмотреть на тебя с жалостью.

От его слов внутри меня разлилось такое невероятное, всепоглощающее чувство защищенности, какого я не испытывала никогда в жизни. Это было не просто обещание — это была клятва рыцаря, готового выйти с мечом против целого мира ради женщины, в которую он верил.

Прежняя независимая Вера, возможно, и нашла бы в себе силы съязвить по поводу излишнего пафоса, но сейчас у меня просто перехватило горло.

Я медленно потянулась к нему, преодолевая небольшое расстояние между нами, и коснулась кончиками пальцев его щеки. Я провела большим пальцем по резкой линии скулы, словно хотела стереть с нее напряжение.

— Спасибо, — прошептала я, чувствуя, как предательски дрожат губы.

Натаниэль замер под моей рукой. Гнев в его глазах мгновенно растворился. Не отводя от меня потяжелевшего взгляда, он чуть повернул голову, прижимаясь щекой к моей руке с такой обезоруживающей нежностью, что у меня защемило в груди. А затем медленно коснулся губами центра моей ладони.

Этот горячий и долгий поцелуй, отозвался дрожью внутри. Его рука, всё ещё лежащая на моем бедре, инстинктивно сжалась сильнее, словно отвечая на ту искру, что проскочила между нами. В спальне воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине и нашим собственным, сбившимся дыханием.

Мы замерли на этой грани, связанные единым, обжигающим напряжением. Воздух в комнате сгустился настолько, что его, казалось, можно было резать ножом. Глаза Натаниэля потемнели до состояния грозового неба, и я видела, как тяжело вздымается его грудь под тонкой тканью рубашки.

Но затем он с усилием зажмурился, и глубоко, прерывисто вдохнул. Медленно, с очевидной неохотой отстранился от моей ладони. Его пальцы соскользнули вниз с моего бедра.

— Нам... — его голос прозвучал так хрипло, словно он сорвал его, крича на ветру. Он прочистил горло и, не поднимая глаз, сосредоточенно взялся за мою правую лодыжку. — Нам нужно размять и вторую ногу, Фейт. Иначе кровообращение будет неравномерным.

В его словах звучала врачебная рациональность, но то, с какой отчаянной силой он стиснул челюсти, выдавало истинную причину его отступления: граф Блэкторн собирал по крупицам остатки своего самоконтроля, чтобы не зайти слишком далеко.

Закончив массаж, Натаниэль аккуратно опустил подол моей сорочки и заботливо укрыл меня одеялом. Потом он потянулся к прикроватному столику и один за другим загасил язычки пламени на свечах. Спальня погрузилась в уютный, густой полумрак, разбавляемый лишь мягкими отсветами тлеющих в камине углей.

Он скользнул под одеяло рядом со мной. Но, в отличие от предыдущих ночей, не стал отодвигаться на свою половину кровати. Наоборот, он не оставил между нами ни дюйма спасительной дистанции — просто и абсолютно естественно придвинулся вплотную, притянув меня к себе.

Я чуть запрокинула голову, и в темноте он безошибочно нашел мое лицо. Это не было похоже на тот жадный, отчаянный взрыв, что накрыл нас днем в оранжерее. Натаниэль подарил мне несколько легких, невесомых поцелуев: бережно коснулся губами виска, провел по скуле и мягко поцеловал в самый уголок губ, словно запечатлевая на моей коже безмолвную клятву верности, которую не нужно было произносить вслух.

Я уютно уткнулась носом в изгиб его шеи, вдыхая аромат сандала и теплой кожи, и закрыла глаза. Под моей щекой мерно и тяжело билось его сердце, убаюкивая лучше любого снотворного.

В голове пронеслась странная, щемящая мысль. Там, в двадцать первом веке, моя семейная жизнь обернулась катастрофой, ледяным отчуждением и предательством. Мой брак был ошибкой. Но здесь, запертая в чужом парализованном теле, в суровом викторианском мире, в объятиях мужчины, который еще недавно казался мне ледяной глыбой, я вдруг почувствовала себя абсолютно на своем месте.

Возможно, именно здесь, сквозь все испытания и страхи, у меня наконец-то появился шанс стать по-настоящему счастливой женщиной, которую любят и оберегают.