Глава 36. Закрытая дверь

Апартаменты превзошли все мои ожидания. Просторная гостиная с камином, тяжелые бархатные портьеры глубокого винного цвета и огромная спальня с широкой кроватью — всё здесь дышало уютом и надежным, спокойным уединением. Закрыв за коридорным тяжелую дубовую дверь, мы словно отгородились от всего мира. Здесь, вдали от Блэкторн-холла, нам не нужно было постоянно оглядываться через плечо, прислушиваться к шагам в коридоре и гадать, кто из обитателей поместья желает нам смерти. Опасность, невидимой тенью висевшая над нами последние недели, осталась где-то там, среди сельских туманов.

Натаниэль распорядился подать ужин прямо в номер. Мы сидели за небольшим круглым столом у жарко натопленного камина. В хрустальных бокалах искрился рубиновый напиток, на тарелках остывала изысканная еда, к которой мы едва притронулись. Без гнетущего напряжения родных стен Натаниэль казался другим человеком — расслабленным, открытым, сбросившим с плеч невидимый груз. Мы говорили обо всем на свете: о книгах, музыке, лондонской суете за окном. Он шутил, рассказывал забавные, лишенные привычной горечи истории из своей юности, и я ловила себя на мысли, что постоянно улыбаюсь, не сводя глаз с его оживленного лица.

Впервые за всё время моего с ним знакомства между нами не стояло никаких преград. И это пугающе напоминало настоящий медовый месяц.

Ближе к ночи, когда посуда была убрана, а свечи начали догорать, мы перешли к нашему новому, установившемуся за последнюю неделю ритуалу. Натаниэль отнес меня на кровать, снял сюртук и, закатав рукава рубашки, принялся за массаж.

Его руки уверенно и ритмично скользили по моей коже, глубоко разминая мышцы голеней. Я откинулась на подушки, расслабляясь под этим привычным, спасительным теплом, как вдруг почувствовала нечто новое. Глубоко внутри, там, где месяцами царила мертвая тишина, возникло странное, покалывающее ощущение. Словно по уснувшим нервным волокнам проложил себе путь крошечный разряд тока, пробивая блокаду. Это было не глухое тепло от его рук, а мой собственный, внутренний отклик.

Я инстинктивно потянулась мыслью к своим ногам, всю силу воли концентрируя на левой ступне.

— Натаниэль… — выдохнула я, резко приподнимаясь на локтях. — Посмотри.

Он тут же замер, его напряженный взгляд метнулся к моим ногам. Я стиснула зубы, мысленно прорисовывая каждое движение, посылая сигнал от мозга к мышцам. Давай же, ну.

И это произошло. Не только большой палец, который уже подавал слабые признаки жизни раньше, но и весь свод стопы едва заметно напрягся. Соседние пальцы дрогнули и послушно согнулись вниз. Но самым поразительным было то, что произошло секундой позже: словно поймав эхо этого импульса, легкая, судорожная дрожь прошла и по правой ступне, которая до этого оставалась абсолютно безучастной ко всем моим усилиям.

Натаниэль шумно, с присвистом втянул воздух. Его руки обхватили мои лодыжки так бережно, словно они были вырезаны из тончайшего хрусталя.

— Боже мой, Фейт, — прошептал он, не веря своим глазам. Он поднял на меня взгляд, в котором смешались потрясение и глубокий, неподдельный восторг. — Правая нога... Она тоже отреагировала.

— Я почувствовала это, — мой голос дрожал от сдерживаемых слез.

Натаниэль порывисто склонился и прижался горячими губами к моему колену.

— Это только начало, — произнес он с такой твердой уверенностью, что она передалась и мне. — И это твоя заслуга. Твоя воля и упрямство. Ты заставила свое тело проснуться, потому что ни на секунду не сдавалась.

— Я бы не справилась одна, — возразила я, мягко накрывая ладонью его жесткие темные волосы. — Мое упорство ничего бы не стоило без твоих рук. Без того, что ты каждый вечер, не жалея сил, заставлял мою кровь двигаться. Это и твоя победа тоже.

Натаниэль замер под моей рукой. На его скулах проступил легкий румянец, выдававший его смущение. Граф Блэкторн совершенно не умел принимать похвалу в свой адрес, считая заботу о близких своим прямым, безоговорочным долгом. Но по тому, как потеплел его взгляд, и как его пальцы, сжимавшие мои лодыжки, дрогнули в ответном, ласковом движении, я поняла, что мои слова попали точно в цель.

Внутри меня всё пело. Как врач, я знала, что восстановление двусторонней проводимости — это колоссальный прорыв в реабилитации. А как женщина — я просто была бесконечно счастлива делить этот момент триумфа с мужчиной, который в меня поверил.

Позже, когда свечи были погашены и мы устроились под одеялом, эмоции от моего маленького триумфа всё еще бурлили в крови. Натаниэль лежал рядом, привычно и собственнически притянув меня к себе. Его губы мягко касались моего виска, скулы, а затем неторопливо спустились к губам.

Поцелуй, начавшийся как нежное, убаюкивающее прикосновение, быстро изменил тональность. Он стал глубоким, тягучим и обжигающим. Я чувствовала, как тяжело вздымается его грудь, как учащенно бьется сердце, откликаясь на мою близость.

Воодушевленная нашим медицинским чудом и опьяненная той искренностью, что царила сегодня между нами, я решила действовать чуть смелее. Моя рука скользнула по его груди. Под моими пальцами была лишь мягкая, тонкая ткань его ночной сорочки. Я нащупала завязки у ворота и, чуть потянув за них, скользнула пальцами в образовавшийся вырез, касаясь горячей кожи.

Я мягко провела пальцами по его ключице, ожидая, что он ответит, прижмет меня еще крепче или перехватит инициативу, ведь его сбивчивое дыхание и жадность поцелуя кричали о желании. Но как только мои пальцы коснулись его кожи, произошло нечто странное.

Мышцы под моей рукой вдруг окаменели. Натаниэль замер, словно налетев на невидимую стену.

Он резко, с болезненным вздохом прервал поцелуй. Тяжело сглотнув, он перехватил мое запястье, не грубо, но с непреклонной, пугающей твердостью, и медленно отвел мою руку от своей груди.

— Тебе пора отдыхать, Фейт, — его голос звучал хрипло и неестественно глухо, словно он заставлял себя говорить. Он не смотрел мне в глаза, его взгляд был устремлен куда-то поверх моего плеча, в темный угол комнаты. — Это был долгий день. И столько волнений… Тебе нужно набраться сил.

Он коротко, почти формально поцеловал меня в лоб, аккуратно высвободился из моих объятий и отодвинулся на несколько дюймов. Между нами тут же образовалась ощутимая, прохладная пустота.

Я лежала в темноте, слушая его прерывистое, неровное дыхание, и чувствовала себя так, словно перед моим носом захлопнули тяжелую дверь.

Что сейчас произошло?

Я была абсолютно уверена, что он хотел меня. Его тело говорило об этом громче любых слов. Но в ту секунду, когда я показала, что тоже хочу его, что-то в нем сломалось. Он не просто отстранился — он закрылся, спрятавшись за ширмой заботы, как за щитом.

Мой мозг врача, спасаясь от подступающей обиды, лихорадочно начал анализировать ситуацию с клинической точки зрения. Я прекрасно знала, что паралич нижних конечностей сам по себе не является препятствием для физической близости. Тем более сейчас, когда чувствительность возвращалась, а нервные окончания снова начали подавать сигналы. Мое тело было живо, кровообращение восстанавливалось, оно откликалось на его ласки, и никаких реальных преград для нас не существовало.

Но что об этом могла знать викторианская медицина?

В девятнадцатом веке, с его пуританскими нравами и дремучими заблуждениями относительно женской физиологии, местные эскулапы наверняка придерживались иного мнения. Скорее всего, лекари вбили Натаниэлю в голову, что для парализованной, «хрупкой» супруги любые сильные эмоции, а тем более плотское волнение, категорически противопоказаны и могут привести к фатальным последствиям или нервному срыву. Может быть, он просто боится навредить мне, думая, что мое тело не выдержит напряжения?

А возможно, причина крылась в чем-то совершенно ином, глубоко спрятанном в тех годах их брака, о которых я ничего не знала.

Я прикусила губу, чувствуя, как в груди расползается тяжелый, холодный комок. Было больно, но я заставила себя сделать ровный вдох. Я не стану устраивать сцен, не стану давить на него или требовать немедленных объяснений, разрушая то хрупкое доверие, которое мы только начали выстраивать.

Всему свое время. Рано или поздно я найду ключ к этой закрытой двери и развею его страхи — будь то медицинские заблуждения этого века или призраки их прошлого. А пока я просто закрою глаза и подожду утра.