Глава 37. Новое кресло и старые письма

Завтрак в нашем лондонском номере прошел в напряженной тишине. Натаниэль сидел напротив меня, безупречно одетый, с идеально прямой спиной, но я видела, как скованы его движения. Он избегал встречаться со мной взглядом, слишком сосредоточенно изучая утреннюю газету и почти не притронувшись к еде.

Вчерашний инцидент висел между нами тяжелым, невысказанным вопросом. Моя уязвленная женская гордость тихонько ныла, нашептывая обиды, но современная, взрослая часть меня быстро пресекла этот эгоизм. Я слишком хорошо знала, как выглядят защитные механизмы. Если человек возводит такую глухую стену, значит, за ней прячется уязвимость, а не пренебрежение. У каждого свои триггеры и свои границы, и штурмовать их сейчас, когда он напряжен как струна, было бы жестоко.

— Прекрасное утро, — спокойно нарушила я тишину, намазывая тост джемом. — Во сколько мы отправимся в мастерскую?

Натаниэль едва заметно выдохнул, словно ожидал упреков, и опустил газету.

— Экипаж будет подан через час, — его голос прозвучал чуть суше обычного, но в нем проскользнуло явное облегчение от того, что я не стала заводить разговор о вчерашнем вечере.

***

Мастерская пахла свежей стружкой, дорогой кожей и машинным маслом. Когда подмастерье выкатил на середину зала мое новое кресло, у меня перехватило дыхание. Оно было значительно легче и изящнее того, что покоилось на дне озера: темное полированное дерево, мягкое кожаное сиденье и большие, плавно идущие колеса с удобными металлическими ободами.

Натаниэль бережно усадил меня в кресло. Едва оказавшись в нем, я положила руки на обода и крутнула их. Кресло послушно покатилось вперед. Я сделала круг по мастерской, легко развернулась, чувствуя, как внутри расцветает подзабытое, пьянящее чувство свободы. Я снова могла двигаться сама!

Обернувшись, я подъехала к Натаниэлю. Он стоял у входа, заложив руки за спину; его плечи все еще выдавали отголоски той глухой, напряженной стены, что выросла между нами ночью.

— Удобно? — спросил он ровно. — Мастер учел требования к весу и балансу.

Я остановила кресло вплотную к нему. Убедившись, что подмастерье ушел в дальний конец зала, я поймала взгляд мужа и легким движением пальцев поманила его к себе. Натаниэль чуть нахмурился, но послушно склонился, опираясь рукой о подлокотник.

— Буду с тобой честна, — шепнула я так тихо, чтобы мои слова коснулись только его слуха. — Возможность передвигаться самой — это невероятное облегчение. Но я уже начинаю скучать по твоим рукам. Мне было в них очень... уютно.

Я видела, как дрогнули его ресницы. На секунду он замер, осмысливая услышанное, и та невидимая броня, которую он носил с самого утра, наконец осыпалась. Уголки его губ дрогнули в теплой улыбке.

— Что ж, — его голос стал на полтона ниже, приобретя бархатистые, лукавые нотки. — Боюсь, в таком случае мне придется тайно доплатить мастеру, чтобы время от времени у этого чудесного кресла отваливалось колесо. Исключительно ради того, чтобы вернуть себе свои привилегии.

Я тихо рассмеялась, чувствуя, как от сердца окончательно отлегло.

— Раз уж главное дело сделано, — спросила я, с удовольствием откидываясь на спинку, — какие у нас дальнейшие планы?

Выражение лица Натаниэля вновь стало по-деловому собранным, но тепло из взгляда никуда не ушло.

— Нам следует нанести визит твоему отцу, — произнес он. — Томасу будет спокойнее, когда он лично убедится, что ты в порядке после случая на озере.

Визит вежливости к отцу был простой необходимостью, диктуемой приличиями, но, учитывая их откровенно натянутые отношения, то, что Натаниэль заговорил об этом сам, тронуло меня.

— С большим удовольствием, — с готовностью согласилась я.

***

Лондонский особняк Мейсонов дышал нарочитой роскошью, которая громко заявляла о «новых деньгах» промышленника, резко контрастируя со сдержанной, выцветшей аристократической статностью поместья Эшфордов.

Нас встретили в просторном холле. Бонни радостно взвизгнула и бросилась ко мне, едва не выбив из нового кресла своими порывистыми объятиями. Патриция, как обычно, ограничилась сухим кивком и поджатыми губами, всем своим видом демонстрируя ледяную вежливость.

Но больше всего меня удивил Томас. Суровый отец Фейт подошел к Натаниэлю и, вопреки привычной колючей настороженности, протянул руку первым. Рукопожатие вышло крепким и долгим.

— Рад видеть вас в добром здравии, лорд Блэкторн, — произнес Мейсон-старший. Его голос оставался грубым, но в нем отчетливо зазвучали новые, уважительные ноты. — Учитывая обстоятельства... то, что произошло на озере. Вы доказали, что моя дочь в надежных руках.

Это был максимум, на который мог пойти гордый промышленник. Никаких открытых извинений за прошлый визит, никаких громких фраз, но для человека вроде Томаса это означало полную капитуляцию. Я поймала быстрый, понимающий взгляд Натаниэля. Он едва заметно кивнул мне, и я поняла: он тоже уловил перемену. Мое письмо, которое я написала во время болезни Натаниэля и в котором без прикрас описала отцу, как муж бросился за мной в ледяную воду, сделало свое дело. Оно растопило лед между двумя самыми упрямыми мужчинами в моей жизни.

— Я лишь сделал то, что должен был, мистер Мейсон, — ровно, но без прежней глухой брони ответил Натаниэль. — Моя жена — самое ценное, что у меня есть.

От этих слов, произнесенных при всех таким непоколебимым, твердым тоном, по моей спине побежали мурашки.

Нас пригласили в малую гостиную на чай. Натаниэль не позволил лакею притронуться к моему креслу, он сам плавно подкатил его к столу, найдя идеальное расстояние, чтобы мне было удобно. Когда подали чай, он без единого вопроса налил в мою чашку сливки и положил ровно столько сахара, сколько я любила, двигаясь с привычной, отработанной заботой человека, который изо дня в день ухаживает за больной женой не по принуждению, а по желанию.

За столом он сел так близко, что наши плечи почти соприкасались. Его рука то и дело по-хозяйски ложилась на спинку моего кресла — бессознательный, защищающий жест. Когда я потянулась за горячим бисквитом, он чуть наклонился ко мне, перехватывая тарелку.

— Осторожно, Фейт, горячо, — негромко предупредил он.

Он смотрел мне прямо в глаза, и в этом коротком зрительном контакте, в чуть пониженном тоне его голоса, предназначенном только для меня, было столько интимного тепла, что я невольно улыбнулась в ответ, принимая из его рук угощение. Наши пальцы на мгновение соприкоснулись, и он не спешил отстраняться.

Я чувствовала на себе взгляды родных. Томас наблюдал за нами с задумчивым, оценивающим прищуром, явно переваривая то, как бережно и трепетно суровый граф обращается со своей супругой. Патриция недовольно щурилась, словно наша тихая гармония нарушала её картину мира, а Бонни просто сияла, переводя восторженный взгляд с меня на Натаниэля и обратно.

После чая Натаниэль поднялся, взглянув на карманные часы.

— Фейт, я оставлю тебя ненадолго в кругу семьи. Раз уж мы в столице, мне нужно нанести визит юристу в Сити. Побудь с родными, я вернусь за тобой через пару часов.

Он склонился ко мне, опираясь рукой о подлокотник моего кресла, и нежно, совершенно естественно поцеловал меня в висок. В присутствии моей чопорной мачехи этот жест выглядел почти дерзко, но Натаниэля, казалось, совершенно не волновали чужие взгляды. Его губы обдали кожу знакомым, волнующим жаром, заставив сердце сбиться с ритма.

— Буду ждать, — прошептала я, провожая его взглядом.

Когда за ним закрылась тяжелая дубовая дверь, Томас откашлялся, сослался на срочные бумаги в кабинете и покинул нас. Патриция, не упустив случая бросить на меня напоследок прохладный взгляд, пожаловалась на подступающую мигрень и удалилась в свои покои. Мы с Бонни остались в малой гостиной вдвоем.

Сестра тут же, забыв о манерах, пододвинула свой стул вплотную к моему креслу. В ее больших голубых глазах читалось жгучее любопытство.

— Фейт, ты так изменилась, — выпалила она, внимательно разглядывая мое лицо. — И твое отношение к графу... оно совершенно другое.

Я осторожно поставила чашку на блюдце, чувствуя легкий укол тревоги.

— Что ты имеешь в виду, Бонни?

Сестра замялась, ее щеки порозовели. Присущая ей юношеская непосредственность часто бежала впереди светского такта.

— Ну... то, как ты на него смотришь. И как он на тебя, — она шумно вздохнула. — Просто раньше, в своих письмах, ты писала о нем совсем другие вещи.

Внутри меня всё подобралось.

— Другие вещи? — я постаралась, чтобы мой голос звучал ровно и чуть снисходительно, как и подобало старшей сестре.

— О, Фейт, ну ты разве не помнишь? — Бонни виновато потупила взор, теребя кружево на манжете. — Ты писала, что едва выносишь его присутствие. Что вас связывает лишь положение в обществе, и единственное, чему ты рада — это его умению безупречно держать лицо на людях. Тебя всегда так невероятно раздражало любое его слово или попытка приблизиться! А теперь... вы так открыто общаетесь друг с другом. Он ухаживает за тобой так трепетно, а ты даже не морщишься в ответ. Наоборот, ты словно светишься рядом с ним! Но знаешь, — она порывисто накрыла мою руку своей, — я так рада. Эта ужасная авария словно сбросила с вас обоих какие-то злые чары.

Мой мозг лихорадочно заработал. Письма. Настоящая Фейт вела с сестрой откровенную переписку! В этих исписанных листках могло быть всё: упоминания о любовнике, ее скрытые планы, подсказки о том, кто в Блэкторн-холле мог желать ей смерти. Это был настоящий кладезь информации, к которому у меня до сих пор не было доступа. Я наконец-то смогла бы понять логику той холодной, расчетливой женщины, чье место заняла.

— Бонни, — я мягко сжала ее пальцы, изображая легкую грусть. — Моя память после травмы... она всё еще играет со мной злые шутки. Я помню далеко не всё из того времени до аварии. Скажи, у тебя сохранились эти письма?

Бонни радостно закивала:

— Ну конечно! Я бережно храню всю нашу переписку. Ты же знаешь, как я скучаю по тебе, когда ты в поместье. Я часто перечитываю их, они лежат у меня в секретере, перевязанные шелковой лентой.

Я постаралась улыбнуться как можно мягче.

— Ты не могла бы показать их мне? Мне бы очень хотелось освежить в памяти те утраченные моменты. Возможно, они помогут мне вспомнить себя прежнюю.

— Да, конечно! Я сейчас же их принесу! — Бонни вскочила со стула и, весело шурша юбками, убежала вверх по лестнице в свою комнату.

Я осталась одна в тихой гостиной. Сердце тяжело бухало о ребра. Что я найду в этих строчках? И готова ли я узнать все секреты женщины, в чьем теле я теперь живу?