Глава 38. Яд под голубой лентой

Ожидание длилось недолго. Вскоре Бонни впорхнула обратно в малую гостиную, бережно прижимая к груди стопку писем.

Она опустилась на стул рядом с моим креслом и положила свою ношу мне на колени. Плотная веленевая бумага, исписанная острым, летящим почерком, была заботливо перевязана голубой шелковой лентой.

— Вот они, — Бонни счастливо вздохнула и, потянувшись к своей корзинке для рукоделия, достала пяльцы. — Читай, Фейт. Может быть, они помогут тебе вспомнить что-то важное. А я пока поработаю над вышивкой, не буду тебя отвлекать.

Я кивнула, изобразив на лице мягкую сестринскую улыбку. Но как только я опустила глаза на перевязанные листы, улыбка сползла с моих губ. Пальцы, развязывавшие голубую ленту, слегка дрожали. Я не знала, чего ожидать. Тайны любовника? Подсказок о том, кто мог столкнуть меня в озеро?

Чтобы восстановить хронологию событий, я вытянула самое нижнее письмо. Дата указывала на то, что оно было отправлено три с половиной года назад — судя по всему, вскоре после свадьбы и переезда в Блэкторн-холл.

«Моя милая Бонни, — гласили первые, безупречно выведенные строки. — Поместье оказалось именно таким, каким я его себе и представляла: величественным, мрачным и невероятно старым. Слуги вышколены и предупредительны, хотя мне еще предстоит приучить экономку к моим порядкам...»

Дальше шла обычная светская болтовня: описание погоды, скучных визитов соседей, жалобы на сквозняки в коридорах. Ничего необычного. Девушка, оторванная от семьи, делилась первыми впечатлениями о новом доме. Но в самом конце, перед подписью, мой взгляд зацепился за странный абзац.

«Ты с таким трепетом спрашиваешь меня о семейной жизни. Что ж, могу сказать одно: я получила именно то, чего хотела, и мой титул стоит каждого пенса. А что до остального... я предпочту умолчать о некоторых аспектах брака, чтобы не пугать твое нежное воображение раньше времени. В романах пишут много лжи, сестренка».

Я задумчиво потерла переносицу. Эта строчка настораживала, но, если рассуждать логически, в ней не было ничего удивительного. Как медик и современная женщина, я прекрасно знала, в каком вакууме воспитывались викторианские леди. Полное неведение относительно собственной физиологии. Первая брачная ночь с практически незнакомым мужчиной вполне могла стать для юной Фейт потрясением и настоящим стрессом.

Внутри меня шевельнулось легкое сочувствие. Возможно, представление о моей предшественнице как о холодной, бесчувственной особе было ошибочным? Вдруг всё ее отстраненное поведение было лишь отчаянной защитной реакцией травмированной, напуганной девушки?

Вздохнув, я вытащила из стопки следующее письмо, датированное несколькими месяцами позже. И еще одно.

По мере чтения мое сочувствие начало стремительно испаряться. На смену ему приходило недоумение, а затем — липкий, ползучий холодок.

Письма меняли тон. Испуг уступал место раздражению, а затем и откровенному презрению.

«...Я полагала, что лорд Блэкторн обладает врожденным благородством и сдержанностью, подобающими его статусу, — читала я в письме, написанном спустя полгода после свадьбы. — Но за закрытыми дверями он оказался подвержен тем же низменным, нелепым порывам, что и простолюдины. Он ищет какой-то "душевной близости", говорит о чувствах и смеет демонстрировать совершенно неуместную, пугающую пылкость. Это... жалко и неэстетично. К счастью, мне удалось быстро указать ему на его место. Я ясно дала понять, что жду от него безупречных манер и соблюдения дистанции, а не звериной возни в спальне. Одно его прикосновение вызывает у меня ледяную дрожь омерзения. Видела бы ты, Бонни, как исказилось его лицо, когда я напомнила ему, что он продал себя за папенькины чеки... Теперь он ведет себя так, как подобает графу, и больше не утомляет меня своими сентиментальными глупостями...»

Мое дыхание перехватило. Воздух в комнате стал удушливым.

Господи, Натаниэль не был ледяным снобом. Он был живым мужчиной, который искренне пытался найти в этом браке по расчету хоть какое-то тепло. Он снял перед ней свою аристократическую маску, попытался открыться, а она... ударила его в самое больное место. Высмеяла его чувства. Назвала его нормальное, человеческое желание грязью.

В моей памяти яркой вспышкой всплыла вчерашняя ночь. То, как окаменели его мышцы под моими пальцами, как он прервал поцелуй, отводя взгляд в темный угол.

Он не боялся мне навредить. Мой мозг врача, привыкший работать с физическими травмами, сейчас в ужасе диагностировал глубочайшую психологическую рану. Натаниэль ждал удара. Он ждал, что после моей ласки последует брезгливая насмешка, к которой он привык за годы жизни с этой женщиной.

Меня замутило от острого, жгучего чувства стыда. Я бросила короткий взгляд на Бонни — она безмятежно улыбалась своим мыслям, выбирая новую нить. Уже понимая, что ничего хорошего не найду, я дрожащими пальцами развернула более позднее письмо.

«...В браке, Бонни, выживает тот, кто сохраняет рассудок холодным, — гласил текст в письме двухлетней давности. — Стоит поддаться чувствам, распылиться на эмоции, позволить себе привязаться — и ты потеряешь себя, станешь лишь бледной, зависимой тенью своего супруга. Я не позволю этому случиться. Когда Натаниэль пытается завести эти нелепые, сентиментальные разговоры, я пресекаю их на корню. Я просто напоминаю ему, на чьи деньги отремонтирована протекающая крыша поместья и засеяны поля. Полезно держать его на коротком поводке, чтобы он не забывал, кто на самом деле диктует правила...»

Чуть позже в арсенале моей предшественницы появилась еще одна изощренная пытка: «...Вчера за ужином я позволила себе весьма смелую, кокетливую беседу с Эдмундом. Разумеется, деверь мне совершенно не интересен, но как же забавно было наблюдать за Натаниэлем! Он сжимал бокал с такой силой, что побелели костяшки, но не смел произнести ни слова упрека, скованный страхом скандала и потери моего приданого. Ревность и уязвленная мужская гордость — прекрасные рычаги управления, сестренка...»

Я-то думала, что Эдмунд затевал свои игры от скуки и извечного желания досадить старшему брату, но всё оказалось гораздо хуже. Фейт вполне осознанно подыгрывала ему. Они оба знали, что делают, и оба получали от этого удовольствие. Совместная, спланированная травля.

Я лихорадочно, письмо за письмом, просмотрела всю оставшуюся стопку. Искала хоть малейшую зацепку. Имя любовника, с которым моя предшественница якобы собиралась сбежать. Хоть какой-то намек на врагов, скрытые угрозы, на того, кто мог столкнуть меня в ледяную воду. Но ничего этого не было. Ни единого упоминания о тайном романе — и теперь я всерьез задавалась вопросом: а существовал ли этот таинственный поклонник вообще? Не был ли готовящийся побег лишь очередной, виртуозно разыгранной манипуляцией, чтобы нанести мужу финальный, сокрушительный удар?

Жестокая, сухая логика подсказывала: в этих исписанных ядом строках крылся идеальный мотив. Единственным человеком, кому смерть графини Блэкторн принесла бы безоговорочное, долгожданное освобождение, был ее собственный муж. Но я с отвращением пресекла эту мысль, не дав ей прожить и секунды. Человек, который каждый вечер бережно согревал мои ноги в своих ладонях и без раздумий бросился за мной в ледяную воду, не мог ударить в спину. Я верила в это так же твердо, как в то, что сейчас дышу.

В конце мне всё же удалось обнаружить кое-что интересное.

Я развернула одно из самых последних писем, написанное незадолго до аварии.

«...То, что ты пишешь о мистере Глостере, вызывает у меня недоумение. Моя милая, глупая сестренка, неужели ты готова променять свою свободу и отцовские капиталы на младшего сына, не имеющего ни нормального титула, ни веса в обществе? Я знаю, что Патриция убеждает тебя поторопиться с выбором и не упускать этого юношу, раз уж он кажется тебе "искренним". Но не слушай мать в этом вопросе. Она мыслит слишком приземленно. Если уж и платить ту неизбежную, унизительную цену, которую требует от женщины супружеский долг, то лишь ради действительно достойной цели — ради настоящей власти и высокого положения. Не довольствуйся тем, что подбрасывает случай или мимолетная юношеская симпатия. Жди лучшего, Бонни. Никто не даст тебе более мудрого совета, чем твоя любящая старшая сестра...»

Пазл сошелся с пугающей, жестокой ясностью. Моя предшественница не была жертвой. Она была изощренным, холодным манипулятором. Одержимая контролем, она превратила родную сестру в свою ручную, зависимую игрушку, методично прививая ей панический страх перед нормальными, здоровыми чувствами.

Я осторожно сложила листы и опустила их обратно на колени. В груди разгоралась непреклонная решимость всё исправить.

Я сделала глубокий, ровный вдох, чтобы унять дрожь в руках, и повернулась к сестре.

— Бонни, — позвала я. Голос прозвучал чуть хрипло, и мне пришлось откашляться. — Эти письма... они действительно удивительные.

Сестра тут же отложила пяльцы и подалась вперед, ее глаза засияли надеждой: — Правда? Ты что-то вспомнила?

— Лишь какие-то обрывки, тени, — я изобразила задумчивость, мягко коснувшись последнего письма. — Мое сознание словно в тумане. Но вот здесь... я упоминаю некоего «мистера Глостера». Напомни мне, кто это был?

Едва я произнесла это, Бонни замерла. Я увидела, как дрогнули ее ресницы, а по лицу скользнула совершенно очаровательная, мечтательная улыбка — чистая, неосознанная реакция влюбленной девушки, услышавшей имя того, кто ей дорог. Но не успела эта улыбка расцвести, как лицо сестры исказилось испугом, а щеки мгновенно вспыхнули густым, маковым румянцем. Она виновато вжала голову в плечи, опустила взгляд на свои руки, и ее пальцы принялись нервно перебирать шелковую нить.

— О... Это Кайл... мистер Кайл Глостер, — пролепетала она, запинаясь, словно ее поймали на месте преступления. Она быстро вскинула на меня умоляющий взгляд: — Но ты не волнуйся, Фейт! Я прекрасно помню все твои уроки. Я знаю, что его интерес продиктован лишь папенькиными капиталами... Я... я больше не общаюсь с ним. Когда мы случайно столкнулись в Гайд-парке в прошлом месяце, я заставила себя лишь сухо кивнуть и велела компаньонке увести меня. Я не позволила ему даже приблизиться, клянусь!

Голос Бонни дрожал от старательности, с которой она пыталась доказать свою лояльность моим прошлым "урокам", но в ее глазах стояли слезы. Ей явно был не безразличен этот юноша, и каждое слово, которым она сейчас открещивалась от него, причиняло ей боль.

Я смотрела на сестру, чувствуя, как внутри сжимается тугой узел вины за ту, чье место я заняла.

Восстановить разрушенную психику Натаниэля, снять с него ледяной панцирь, в который его замуровали, — на это потребуется время. Возможно, месяцы осторожной, кропотливой работы. Мне придется заново учить его доверять моим прикосновениям и не ждать удара в спину.

Но здесь, с Бонни, мне не нужно было ждать. Ситуацию с мистером Глостером можно было попытаться исправить прямо сейчас, пока мы находимся в Лондоне, а юношеская влюбленность еще не окончательно растоптана "мудрыми" советами старшей сестры.

Я мягко похлопала по стопке писем на своих коленях, принимая решение. Если для того, чтобы вернуть этой девочке право на нормальную жизнь, мне придется устроить небольшую светскую диверсию за спиной сурового отца — что ж, я сделаю это с огромным удовольствием.