Глава 39. Анатомия доверия

Мерный стук копыт по лондонской брусчатке убаюкивал, а внутри экипажа царил уютный полумрак. Я сидела, тесно прижавшись к боку Натаниэля, чувствуя сквозь слои шерсти и сукна ровное, приятное тепло. Он замер на долю секунды, а потом поднял руку и тяжело, надежно обнял меня за плечи, укрывая от вечерней прохлады.

Я украдкой бросила взгляд на его профиль. В скользящем свете уличных фонарей его лицо притягивало взгляд своей суровой, бескомпромиссной красотой. Прямой нос, твердая линия челюсти, сейчас чуть смягченная вечерней усталостью — в каждом его штрихе чувствовалась спокойная, надежная мужская сила. Он был таким настоящим, живым. Как можно было не любить этого человека? Как прежняя Фейт могла быть настолько слепой и жестокой, чтобы своими руками довести этот брак до катастрофы?

Я сгорала от желания выпалить извинения за всю ту ядовитую жестокость, что обрушила на него моя предшественница. Но я вовремя прикусила язык, категорически отвергая этот порыв. Для человека, привыкшего к эмоциональным ударам в спину, внезапное покаяние мучителя вызовет лишь панику и ожидание нового, еще более изощренного подвоха. Нет. Слова здесь бессильны. Эту разрушенную крепость мне придется отстраивать заново, кирпичик за кирпичиком, доказывая всё поступками.

Мысль о поступках напомнила мне о принятом решении.

— Натаниэль? — тихо позвала я, нарушив уютную тишину. — Скажи, ты знаком с неким мистером Кайлом Глостером?

Натаниэль чуть отстранился, его взгляд, направленный до этого в окно, метнулся ко мне, став острым и напряженным.

— Знаком, — его голос прозвучал сдержанно, с легкой ноткой недоумения. — Мы пересекались в клубе и на нескольких приемах. А почему ты интересуешься?

— Кажется, между ним и Бонни есть взаимная симпатия, — я постаралась, чтобы мой тон звучал максимально мягко и обыденно. — Сестра очень тепло о нем отзывается, хоть и пытается это скрыть. Я бы хотела им немного помочь, раз уж мы в Лондоне.

Натаниэль удивленно приподнял бровь.

— Фейт, — медленно произнес он, тщательно подбирая слова, будто обращался к неразумному ребенку. — При всем уважении к твоей сестре, Кайл Глостер — лишь третий сын виконта. У него нет ни собственного поместья, ни титула, ни мало-мальски значимого состояния. Твой отец ни за что не одобрит подобный союз.

— А разве титул важнее счастья? — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

Воздух в экипаже вдруг стал тяжелым. Натаниэль отвернулся к окну, и я увидела, как сжались его челюсти. Я мысленно застонала, осознав, что именно только что ляпнула. Эта фраза ударила по больному. Ведь теперь я знала: моя предшественница сама, предельно расчетливо купила его титул на отцовские капиталы, безжалостно растоптав при этом любые намеки на нормальную семью. И сейчас, из моих уст, эти слова прозвучали для него как изощренная, лицемерная издевка.

Я почувствовала, как между нами стремительно вырастает прежняя ледяная стена.

— Натаниэль… — я мягко коснулась его рукава, заставляя посмотреть на меня. В его потемневших глазах стояла глухая горечь, но я не отвела взгляд. — До аварии я, вероятно, рассуждала бы в точности как мой отец. Но лишь оказавшись на краю гибели, а потом став совершенно беспомощной, я поняла одну простую вещь. Титулы не согреют тебя ночью и не помогут встать на ноги. Я только сейчас осознала, насколько на самом деле в браке важны тепло и доверие.

Я сделала короткую паузу, видя, как дрогнули жесткие морщинки у его губ.

— Бонни — очень нежная, впечатлительная девочка. Я не хочу, чтобы она стала жертвой высоких амбиций — неважно, отцовских или своих собственных. Если у нее есть шанс на искренние чувства, я должна ей помочь.

Ледяное напряжение растаяло, уступив место чему-то глубокому и хрупкому. Натаниэль долго смотрел на меня, словно заново знакомясь с женщиной, сидящей рядом, а затем медленно, шумно выдохнул.

— Хорошо, — его голос прозвучал чуть хрипло. — Я посмотрю, что можно придумать.

— Спасибо, — я тепло улыбнулась и, чуть сдвинувшись, мягко положила ладонь на его бедро.

Даже в полумраке закрытого экипажа, этот жест был вызывающе дерзким.

Я почувствовала, как под моей ладонью мгновенно закаменели мышцы. Натаниэль резко втянул воздух, словно обжегшись. Он опустил взгляд на мою руку, а потом посмотрел на меня. В его расширившихся глазах читалась полная дезориентация.

— Фейт… — хрипло и настороженно произнес он. В этом звуке смешались растерянность, строгое напоминание о приличиях и немой, пульсирующий вопрос: «Что происходит?»

Мне нужно было заякорить его. Выбить из головы горькие воспоминания сильным, неожиданным физическим стимулом, переключить внимание на «здесь и сейчас». Поэтому я сделала вид, что совершенно не заметила его паники. Я не отдернула руку с извинениями и не попыталась перевести всё в шутку. Вместо этого я просто отвернулась к окну, поудобнее устраиваясь на его плече, словно в моем прикосновении не было ничего из ряда вон выходящего. Оставив ладонь там, где она лежала, я лишь начала медленно, едва ощутимо поглаживать большим пальцем плотную ткань его брюк.

Я дала ему время. И постепенно, минута за минутой, его настороженное оцепенение начало расходиться. Недоумение отступало, вытесняемое физиологией. С каждой моей новой, невесомой лаской я с затаенной улыбкой отмечала, как расслабляется напряженная мышца под моей рукой, и как неровно, тяжело начинает сбиваться ритм его дыхания. Я не требовала от него большего, просто приучала его к тому, что мои прикосновения безопасны.

***

Вечером, когда обязательный ритуал с моими ногами был завершен, Натаниэль, сидя на краю кровати, тяжело опустил плечи и устало, с глухим хрустом размял затекшую шею.

Я чуть приподнялась на подушках, наблюдая за ним.

— Позволь мне помассировать тебе плечи, — тихо предложила я.

Он удивленно взглянул на меня, слегка нахмурив брови.

— Фейт, ты устала после поездки в город. Тебе нужно спать.

— Ты тоже устал, — мягко парировала я. Опираясь на руки, я осторожно подтянулась к краю матраса и медленно спустила ноги с кровати. — Ты каждый вечер заботишься обо мне, Натаниэль. Позволь мне хоть раз ответить тебе тем же.

Он замер, глядя на меня. В воздухе повисло тяжелое, осязаемое колебание. И я вдруг поняла, в чем кроется главная загвоздка. Из-за своего недуга я могла лишь сидеть на краю постели. Чтобы мои руки дотянулись до его шеи, ему придется сесть на пол, прямо передо мной. Для гордого аристократа викторианской эпохи оказаться физически ниже женщины, да еще и в позе, так пугающе напоминающей подчинение, было чем-то немыслимым, почти оскорбительным.

Я мысленно отругала себя за непридусмотрительность, уже готовясь к тому, что он откажется, сославшись на нелепость ситуации или гордость.

Но Натаниэль не стал заострять на этом внимание. Смерив меня долгим, нечитаемым взглядом, он вдруг сдался. Без единого слова упрека граф Блэкторн медленно опустился на ковер, оказавшись сидящим спиной ко мне, у моих ног.

Мое сердце болезненно сжалось от этого тихого, безоговорочного акта доверия. Я подалась вперед и уверенно опустила ладони на его плечи.

Под тонкой тканью рубашки его мышцы были твердыми, как корабельные канаты. Он был напряжен до предела, словно по старой памяти ожидал, что мои пальцы в любой момент могут выпустить когти. Но я знала анатомию так же хорошо, как свое имя. Мои пальцы легли на основание его шеи, нащупав спазмированные узлы, и начали медленно, глубоко их разминать.

Сначала Натаниэль сидел неестественно прямо, сопротивляясь моим движениям. Но тепло моих рук и профессиональный, успокаивающий ритм делали свое дело. Спустя пару минут его плечи дрогнули и опустились. Он тяжело выдохнул, склонив голову вперед, полностью сдаваясь моим рукам. Когда я большими пальцами с нажимом прошлась вдоль его позвоночника, снимая накопленный за день стресс, из его груди вырвался тихий, глубокий стон — чистый звук удовольствия и облегчения.

Мои руки ритмично скользили по его плечам, разминая плотные мышцы, спускались к лопаткам и снова возвращались к основанию шеи. Я чувствовала, как под моими ладонями тает многомесячное, а возможно, и многолетнее напряжение. Наконец, я скользнула ладонями выше. Мои пальцы зарылись в его густые, темные волосы, и я принялась мягкими, круговыми движениями массировать кожу головы.

Едва я это сделала, как по широкой спине Натаниэля прошла крупная, неконтролируемая дрожь. Он судорожно втянул воздух, словно это невинное прикосновение окончательно пробило его броню, заставив тело полностью капитулировать.

Когда я, закончив, бережно убрала руки, он еще несколько секунд сидел неподвижно с опущенной головой, словно приходя в себя и возвращаясь в реальность. Затем медленно поднялся, помог мне перебраться ближе к центру кровати и укрыть ноги, после чего погасил свечи.

Когда мы легли в постель, Натаниэль повернул голову в мою сторону. В густой темноте комнаты его голос звучал непривычно мягко, с легкой, расслабленной хрипотцой.

— Это было... потрясающе, Фейт, — в его тоне слышалось искреннее восхищение и нотка любопытства. — Где ты этому научилась? Ни один лекарь не делал ничего подобного.

Я мысленно усмехнулась, понимая, что диплом университета двадцать первого века и годы практики реабилитолога вряд ли послужат для викторианского графа убедительным объяснением.

— У женщин много секретов, милорд. Приходится как-то компенсировать физическую слабость, — шепнула я, изящно уходя от ответа.

Вместо дальнейших объяснений я просто придвинулась к нему вплотную. Положив голову на его плечо, я по-хозяйски обняла его за талию, прижимаясь всем телом к его горячему боку. И в этот раз не было ни невидимых стен, ни внезапного окаменения мышц. Натаниэль был совершенно, абсолютно расслаблен. Он даже не попытался сопротивляться этой близости: его тяжелая рука легла поверх моей, накрывая ее своей широкой ладонью.

Я слушала стук его сердца, и всего через несколько минут по его глубокому, ровному дыханию поняла, что суровый граф Блэкторн крепко и безмятежно уснул.