Глава 40. Билет на свободу

Натаниэль

Рассвет едва пробивался сквозь щель между тяжелыми портьерами лондонского номера. Я лежал неподвижно, стараясь дышать как можно ровнее. Фейт безмятежно уткнулась лицом мне в шею, а ее рука доверчиво покоилась на моей груди. От ее размеренного дыхания по коже разливалось тепло, и я впитывал его с жадностью изголодавшегося человека.

Под тонкой тканью сорочки я чувствовал каждый изгиб ее расслабленного тела, и мой пульс предательски ускорялся. Эта новая Фейт сводила меня с ума. Сильная, дерзкая, сметающая все негласные правила и приличия. Одно ее тихое слово или лукавый взгляд могли заставить меня, взрослого мужчину, краснеть, как юнца, и пробуждали в голове мысли, совершенно недопустимые для истинного джентльмена.

Память тут же, словно в насмешку, подкинула вчерашнюю сцену в полумраке экипажа. Ее ладонь, медленно, с вызывающей уверенностью поглаживающая мое бедро. От одного только воспоминания об этом дразнящем жесте под ледяной броней вспыхнул настоящий пожар, отзываясь внизу живота тяжелым, тягучим томлением. Я крепко зажмурился, до боли стиснув челюсти. Мне нужно было унять кровь, шумящую в висках, но когда она была так невыносимо близко, когда ее бедро тесно прижималось к моему, эта пытка выдержкой казалась свыше человеческих сил.

Я осознавал, что люблю ее. Именно эту Фейт, вернувшуюся ко мне после аварии. Ту, которая каждый день боролась с болью и слабостью, но смотрела на меня без капли былого яда.

Закрыв глаза, я почувствовал глухое раздражение на самого себя. Я снова вел себя как трус.

Я не прикасался к жене очень давно. Задолго до той злополучной аварии. И вовсе не потому, что не желал ее.

Вчера в экипаже она сказала, что только теперь осознала, насколько в браке важны тепло и доверие. Услышать эти слова из ее уст было настоящей пыткой, ведь это было именно то, о чем я просил ее три с половиной года назад. Вступая в этот союз, я не питал романтических иллюзий и не ждал, что жена полюбит меня — в наших кругах любовь всегда считалась непозволительной роскошью. Но я наивно рассчитывал хотя бы на взаимное уважение, на тихое доверие и теплые отношения, которые делают людей, вступивших в брак, настоящей семьей.

Вместо этого Фейт с предельной, жестокой ясностью дала понять: ей омерзительны любые проявления искренности. Ей был противен я сам, посмевший оказаться обычным, живым человеком из плоти и крови, а не тем безупречным, высеченным изо льда аристократическим идолом, которого демонстрировал на публике.

Я так устал от этого промерзлого склепа, в который превратился мой дом, что последние пару лет тщательно и хладнокровно готовился разорвать наш брак, прекрасно осознавая, какой сокрушительный скандал это вызовет в обществе. Мой план был выверен до мелочей: собрать нужную сумму, чтобы швырнуть обратно Томасу Мейсону деньги, на которые тот меня купил, а самой Фейт — утереть нос ее же кабальным контрактом, по которому я становился рядом с ней лишь бесправной тенью, а не мужем. Вероятно, если бы не тот случай с экипажем, я был бы уже абсолютно свободным человеком.

Но сейчас я не мог даже помыслить о том, чтобы расстаться с той, что доверчиво спала у меня на плече.

Она сама предлагала мне тепло, ломала стены между нами, а я отстранялся. И дело было даже не в старых ранах или оскорбленной гордости. Внутри жило какое-то смутное предчувствие, природу которого я сам не до конца понимал. Раньше любая моя попытка сближения, любое проявление страсти вызывали у нее лишь брезгливое отторжение. И теперь где-то на задворках разума пульсировала суеверная тревога: что если именно это станет спусковым крючком? Что, если я позволю себе то, о чем так отчаянно молило тело, и то, что она прежде так яростно ненавидела, и именно это встряхнет ее разум? Меня сковывал глухой, парализующий страх от мысли, что этот шаг разрушит невидимую преграду в ее памяти, и тогда эта новая, желанная Фейт растает, как утренний морок. А на меня снова посмотрят глаза, полные ледяного презрения.

Я тяжело, прерывисто выдохнул. Подняв свободную руку, я с силой провел ладонью по лицу, отчаянно пытаясь прогнать прочь липкое, изматывающее напряжение.

Этого короткого движения оказалось достаточно. Женщина в моих объятиях зашевелилась. Она сделала глубокий, мягкий вдох, и ее густые ресницы дрогнули. Фейт сонно поморгала, привыкая к скудному утреннему свету, а затем чуть запрокинула голову, встречаясь со мной взглядом. На ее губах медленно расцвела совершенно обезоруживающая, искренняя улыбка.

— Доброе утро, — прошептала она низким, хрипловатым со сна голосом.

В этот миг тонкая нить моего самоконтроля окончательно оборвалась. Разум с его ледяными предостережениями капитулировал перед той нежностью, что светилась в ее глазах. Я чуть повернул голову и, не в силах больше сопротивляться себе самому, приник к ее губам.

Сначала это было лишь отчаянное, робкое касание, но стоило мне почувствовать ее ответный выдох, как я сдался. Я целовал ее жадно, глубоко, вкладывая в это прикосновение весь тот огонь, что сводил меня с ума последние дни. Моя рука скользнула в ее растрепанные волосы, притягивая ее еще ближе.

— Доброе… — хрипло прошептал я прямо в ее губы, не в силах оторваться.

Мой рот снова накрыл ее губы, сминая их в новом, обжигающем поцелуе.

— Утро… — выдохнул я, ловя ее сбивчивое дыхание, и перешел поцелуями на уголок ее рта и теплую линию скулы, с ужасом и восторгом понимая, что если сейчас же не заставлю себя подняться с этой постели, то уже не смогу остановиться.

Тихий стук коридорного в дверь разорвал тишину номера — вчера вечером я сам распорядился разбудить меня пораньше перед поездкой в Сити.

Я ухватился за этот звук, как утопающий за брошенный канат. Резко оборвав поцелуй, я заставил себя отстраниться. Но в ту короткую секунду, прежде чем отвернуться, я успел увидеть, как изменилось лицо Фейт. Мягкая, затуманенная страстью поволока в ее глазах мгновенно сменилась растерянностью, а следом в них мелькнула тень — острая, совершенно естественная женская обида. Она восприняла это так, словно я в очередной раз сбегаю от нее.

Я поспешно сел на краю постели, отвернувшись и подставив ей спину. Мне нужно было скрыть от нее свое состояние. Тело мучительно горело, выдавая мое возбуждение с головой, и требовалась хотя бы минута, чтобы взять физиологию под контроль и унять тяжелое, неровное дыхание.

Я сжал ладони в кулаки, упираясь ими в матрас. Перед глазами всё еще стоял ее уязвленный взгляд, и от этого в груди мучительно защемило. Я снова сделал ей больно. Снова заставил поверить, что отвергаю ее своим холодом, хотя на самом деле готов был сойти с ума рядом с ней.

«Какой же ты трус», — с горьким, беспощадным презрением бросил я самому себе, невидяще глядя в пол.

— Я велел подать завтрак пораньше, — наконец произнес я вслух. Мой голос всё еще предательски хрипел, и я прочистил горло, так и не рискнув обернуться. — Нужно заняться делами. У меня появились кое-какие мысли по поводу того, о чем мы говорили вчера. Касательно мистера Глостера.

Я надеялся, что хотя бы это покажет ей: я не отгораживаюсь от нее. Что, даже сбегая сейчас из нашей постели, я думаю о том, что для нее важно.

***

Контора моего стряпчего располагалась в самом сердце лондонского Сити — шумном, пропахшем углем, табаком и типографской краской муравейнике, где делались главные состояния Империи. Едва переступив порог выделенного мне кабинета, я первым делом набросал короткую записку и отдал ее расторопному мальчишке-посыльному, велев срочно доставить ее в холостяцкие комнаты мистера Глостера в Сент-Джеймсе. Я назначил встречу на два часа пополудни.

Оставшееся время я попытался посвятить бумагам. На массивном дубовом столе передо мной лежали отчеты о прибыли ост-индских торговых судов, векселя и закладные. Тот самый капитал, который должен был стать моим билетом на свободу.

Я водил пером по колонкам цифр, механически проверяя расчеты, но мой мозг отказывался служить мне. Стоило мне закрыть глаза, как перед мысленным взором всплывало расслабленное, теплое лицо Фейт, а на губах фантомно оживал вкус ее сонного дыхания. Я с раздражением отбросил перо, оставив на бумаге уродливую чернильную кляксу. Я был зол на себя. Зол на то, как легко сдаю позиции.

К счастью, ровно в назначенное время дверь кабинета распахнулась, избавляя меня от собственных мыслей.

На пороге стоял Кайл Глостер. Он был одет с иголочки, но легкая бледность и напряженная линия плеч выдавали его волнение. Разумеется, он терялся в догадках. Для него, третьего сына виконта, не имеющего за душой ни гроша, срочный вызов от графа Блэкторна не сулил ничего хорошего.

Я откинулся на спинку кожаного кресла, смерив его тяжелым, холодным взглядом. Здесь, на своей территории, я снова мог надеть привычную броню.

— Проходите, мистер Глостер, — сухо произнес я. — Присаживайтесь. Нам предстоит деловой разговор.