Глава 42. Непрочитанные страницы

День прошел не в праздном ожидании. Раз уж чувствительность начала возвращаться, я просто не имела права упускать этот момент.

Выпроводив горничную, я устроилась на кровати и принялась за работу. Я до боли стискивала челюсти, мысленно прокладывая путь по уснувшим нервным волокнам, снова и снова отдавая приказ мышцам сокращаться. Небольшое движение. Затем расслабление. И снова усилие. К тому моменту, когда лондонские сумерки густо окрасили улицы за окном в синий цвет, моя сорочка прилипла к спине от пота, но внутри разливалось торжествующее чувство: в ногах пульсировала слабая, но совершенно реальная мышечная усталость.

Щелчок дверного замка заставил меня вздрогнуть и оторваться от своего утомительного занятия. Когда Натаниэль переступил порог номера, я вдруг почувствовала, как в груди вспыхивает неожиданно яркая, теплая радость. Поразительно, но я соскучилась. Нас разделял всего один день, проведенный им в деловой суете Сити, но без него эти роскошные апартаменты казались пустыми и слишком тихими.

Я с улыбкой наблюдала за тем, как муж передает сюртук коридорному и проходит в комнату. Он выглядел уставшим, но при этом в его осанке и жестах читалась непривычная легкость. Резкие, напряженные морщинки в уголках губ разгладились, движения стали более плавными и размеренными, разительно отличаясь от той нервной, скомканной поспешности, с которой он покинул меня утром. Натаниэль расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, словно давая себе возможность свободно дышать, и посмотрел на меня. В его взгляде не было привычной настороженности — лишь спокойствие и тихое удовольствие от возвращения.

Смыв с себя следы долгого дня, мы принялись за ужин. На тарелке передо мной лежало невероятно вкусное, изысканное блюдо, но всё мое внимание было приковано к мужу.

— Я виделся сегодня с мистером Глостером, — спокойно произнес Натаниэль, аккуратно промокая губы салфеткой.

Я замерла, сжав в пальцах вилку.

— И как всё прошло? — осторожно спросила я.

Натаниэль поднял на меня спокойный взгляд.

— Для начала я решил проверить, чего стоят его слова. Я предложил ему солидные отступные и весьма прибыльную должность в Калькутте при условии, что он навсегда забудет дорогу к дому твоего отца.

Мое сердце ухнуло вниз, но тут уголки губ Натаниэля едва заметно дрогнули.

— Он вспылил и наотрез отказался. Сказал, что не продается. Убедившись, что мальчишка действительно готов бороться за Бонни, я решил дать ему шанс. Через знакомых в Сити я устроил ему испытание. У одного почтенного негоцианта сейчас серьезная проблема: крупная партия шелка намертво застряла на таможне из-за крючкотворства чиновников. Я поручился за Глостера и договорился, чтобы ему позволили взяться за это дело в качестве доверенного лица. Сможет вырвать груз и продать с выгодой — получит серьезные комиссионные и, что куда важнее, репутацию хваткого дельца. А это единственный язык, который понимает Томас Мейсон.

Я слушала его, и внутри меня разливалось горячее, щемящее чувство, не имеющее ничего общего с простой благодарностью.

Он ведь мог просто отмахнуться от моей просьбы. Мог сослаться на свои важные дела, отложить всё в долгий ящик или, в лучшем случае, отделаться пустой подачкой. Но вместо этого, едва услышав мои слова вчера в экипаже, сегодня же утром задействовал свои связи, потратил время на жесткую, но справедливую проверку и продумал для совершенно чужого ему человека реальный путь к спасению. Он сделал всё это незамедлительно, без отговорок и лишнего хвастовства — просто потому, что я его об этом попросила.

Отец Фейт на его месте уничтожил бы Кайла. Моя предшественница хладнокровно стерла бы его в порошок ради забавы. А Натаниэль, имея абсолютную власть над ситуацией, не стал топтать того, кто слабее. Он протянул ему руку и дал возможность стать равным. В этом поступке было столько истинного, непоказного мужского благородства, что у меня перехватило дыхание.

В своей прежней жизни, испытав горечь предательства, я зареклась доверять мужчинам. Я пришла в этот новый мир с твердым намерением полагаться только на себя. Но Натаниэль методично, день за днем, ломал эту убежденность.

Это происходило постепенно: через тепло его ладоней, отчаянный бросок в ледяное озеро, тихую, непреклонную заботу. Я давно поняла, что его суровость — это не холодность аристократа, а лишь маска человека, который прячет за ней свое благородное, горячее сердце.

Я смотрела на его спокойное, красиво очерченное светом камина лицо и понимала: я пропала. Я не смогу сдержать данное себе обещание, потому что окончательно и бесповоротно влюблена в своего мужа из 19 века.

— Ты проделал такую огромную работу за один день, Натаниэль, и поступил очень мудро, — тихо сказала я, чувствуя, как от нахлынувших эмоций предательски дрожит голос. — Спасибо тебе.

Он ничего не ответил, лишь задержал на мне долгий, проницательный взгляд. В этом зрительном контакте, в повисшей тишине было больше искренности и интимности, чем в любых словах.

Когда горничная убрала со стола и бесшумно закрыла за собой дверь, оставив нас одних, Натаниэль перебрался в кресло у камина. Обычно в такие часы он брал свежий выпуск «Таймс» или деловые бумаги. Сегодня он тоже развернул газету.

Но за те полчаса, что мы просидели в тишине, нарушаемой лишь уютным треском поленьев, я не услышала шелеста ни одной перевернутой страницы.

Я сидела в кресле напротив с книгой, но то и дело ловила себя на том, что тайком наблюдаю за мужем. От легкой расслабленности, с которой он вернулся из Сити, не осталось и следа. Линия его плеч снова стала жесткой, а взгляд был неотрывно устремлен поверх печатных строк, куда-то в танцующее пламя камина.

Время от времени Натаниэль переводил взгляд на меня, но стоило мне чуть пошевелиться или поднять голову, встречаясь с ним глазами, как он тут же отворачивался обратно к своей нечитаемой газете.

Я не знала, какие мысли бродят сейчас в его голове, но от напряжения, витавшего в воздухе, мое собственное сердце стало биться неровно, а по спине забегали обжигающие мурашки.

Ближе к ночи мы перешли к нашему привычному ритуалу. Я полулежала на кровати, откинувшись на подушки, а Натаниэль, закатав рукава рубашки, опустил ладони на мои ноги.

Но уже с первого прикосновения я поняла: что-то неуловимо изменилось. А вместе с этим мое тело, еще недавно скованное глухим онемением, теперь откликалось на него с пугающей, обостренной яркостью.

В прошлые разы его движения были уверенными, ритмичными и мучительно выверенными. Сегодня же темп замедлился. Тепло его широких ладоней казалось обжигающим. Пальцы скользили по моей коже неторопливо, словно заново ее изучая, задерживаясь на каждом изгибе на долю секунды дольше, чем того требовала лечебная процедура.

Я прикрыла глаза, пытаясь отгородиться от того тяжелого, потемневшего взгляда, которым он следил за своими руками, но это оказалось ошибкой. Лишенное зрения, мое восприятие полностью сосредоточилось на осязании, и ощущения стали невыносимо острыми. От лодыжек к икрам, выше, к коленям. Каждое скольжение рождало внутри настоящую бурю, заставляя кровь быстрее бежать по венам.

Когда его руки поднялись чуть выше привычной, невидимой границы, у меня перехватило дыхание. Просыпающиеся нервные окончания кричали от перегрузки, отзываясь чистым, пульсирующим огнем. Я до боли прикусила нижнюю губу, чтобы нечаянным, судорожным стоном не выдать себя с головой. Не показать ему, что эти прикосновения уже давно перестали быть для меня просто медицинской необходимостью.

Больше всего мне сейчас хотелось податься вперед, зарыться пальцами в его темные волосы, притянуть к себе и оказаться еще ближе, стерев последние преграды. Пальцы сами собой сжались, сминая простыню, чтобы удержать этот порыв. «Молчи, Вера. Будь терпеливой. Не дави на него», — мысленно уговаривала я себя, заставляя грудную клетку подниматься и опускаться ровно.

Из под опущенных ресниц я украдкой смотрела на мужа. У Натаниэля были плотно сжаты челюсти, а на скулах играли желваки. Его грудь тяжело и неровно вздымалась. Он тоже вел молчаливую, отчаянную борьбу с самим собой. Напряжение в спальне стало таким густым, что, казалось, от малейшей искры вспыхнет пожар.

Наконец, он судорожно втянул воздух, хрипло выдохнул и резко отнял руки от моей кожи. Бережно опустив край сорочки, поднялся с постели. Ритуал был окончен.

Воздух в моих легких застрял тяжелым, болезненным комом, а отрезвляющее разочарование окатило ледяной волной. Мое тело всё еще горело в ожидании продолжения, умоляя о его близости, но я осталась лежать на смятых простынях, чувствуя мучительную, ноющую пустоту и пульсирующую потерю от того, что его руки снова покинули меня.

Натаниэль погасил свечи, комната погрузилась в густую темноту. Матрас привычно прогнулся под его весом.

Он лег рядом и притянул меня к себе. Но в этот раз его губы нашли мои не в традиционном, сдержанно-трепетном поцелуе на ночь. После того напряжения, что только что сжигало его изнутри, он просто не смог переключиться на мягкий темп. Его поцелуй оказался сбивчивым, жадным и неожиданно лихорадочным, выдавая с головой всю ту бурю, что бушевала сейчас в его крови.

Но стоило мне лишь податься навстречу и приоткрыть губы, отвечая на этот порыв, как он резко оборвал его. Натаниэль отстранился и замер. В темноте я слышала лишь его тяжелое, прерывистое дыхание у самого своего лица.

Мое сердце болезненно сжалось. Я хорошо понимала, что сейчас происходит в его голове: короткая вспышка, смелый шаг навстречу, а затем страх перед прошлым снова берет верх. Он просто еще не был готов переступить через ту боль и унижения, которыми годами травила его моя предшественница.

Такие глубокие, кровоточащие раны не лечатся за один день. Как бы сильно мое собственное тело ни молило о близости, сейчас я должна была снова отступить. Дать ему время и необходимое пространство, чтобы он сам поверил в свою безопасность.

Мягко высвободившись из его замерших рук, я медленно повернулась, собираясь перекатиться на другой бок, чтобы дать ему успокоиться.

Но я не успела закончить движение.

Его ладонь вдруг легла мне на талию. В этом прикосновении не было грубой, доминирующей силы, но была такая отчаянная, звенящая потребность, что я мгновенно замерла. Натаниэль мягко, но непререкаемо потянул меня обратно, возвращая в свои объятия и тесно прижимая спиной к своей груди.

С моих губ сорвался тихий, сдавленный вздох удивления.

Натаниэль зарылся лицом в мои волосы, судорожно вдохнул.

— Не отворачивайся, — его шепот, хриплый и сорванный, обжег мне кожу. — Пожалуйста. Только не отворачивайся от меня, Фейт.