Глава 32

Радиоприёмник монотонно бубнил новостную муть, которая гуляла эхом по пустой комнате, залитой дневным светом. И газеты, которыми были заклеены оконные стёкла, не спасали от палящего солнца, разбушевавшегося в первые дни календарного лета.

Сашка усердно водил валиком по стене, вытирал потные руки о заляпанные краской треники и вслушивался в слова диктора. Анализ новостей отвлекал от назойливых мыслей, и работа спорилась быстрее. Комната для Вики была готова, а в Димкиных пенатах только просохли обои, которые он теперь и красил. Останется только положить линолеум, прикрутить плинтуса и можно будет установить мебель.

Что будет дальше, он и сам не знал. И даже думать об этом не хотел, потому что месяц назад его жизнь упала с обрыва и превратилась в тупое существование, а долгожданная квартира стала тюрьмой для очерствевшей души.

Дверь открылась и вошла Маша, поправляя бигуди на жёлтых, сожжённых осветлением, волосах. Сашка поморщился и продолжил созерцать, как голубые мазки плотно ложатся на белую флизелиновую основу, испещрённую рельефным узором. Говорить с женой не хотелось и её попытки сделать вид, что за два с половиной года врозь ничего не изменилось, выбешивали притворством.

— Саш, я суп сварила. Может пообедаешь?

— Не хочу, спасибо.

— А ты в зале, когда ремонт хочешь начать? Может съездим вместе за обоями?

Он удивлённо вскинул брови, поправил бумажную кепку на голове и усмехнулся, продолжая мазюкать стену:

— А с какого перепуга я там должен ремонт делать? Ты – ответственный квартиросъёмщик, вот и делай сама.

Женщина поправила пояс на цветастом халате и коснулась пальцем мокрой стены, но взгляд наткнулся на металлический блеск в серых глазах, и рука нырнула в карман:

— Но ты ведь тоже здесь живёшь.

— Я здесь прописан. И не живу, а сплю, — он кивнул на пол, где в углу лежал свёрнутый в рулон матрас, — Пока делаю ремонт для детей, которых до сих пор не видел. Ты им даже доучиться не дала, к чёрту на кулички отправила, только чтобы квартиру получить. Получила? Теперь что?

— Приедут через неделю и увидишь. Я думала, что нам вдвоём побыть надо.

Сашка опустил валик и посмотрел на жену широко раскрытыми глазами:

— Нам? Это когда ты успела это слово выучить? Нас и раньше то не было, а завтра уже и официально не будет.

— А может пока не разводиться? Можно ведь сохранить семью, ради детей.

Валик плюхнулся в тазик с краской, и мужчина отошёл к окну. Распахнул створку, взял с подоконника сигареты и прикурил. Сизое облако рвануло на улицу, но застыло над кронами деревьев, неторопливо меняя очертания и прислушиваясь к радиоволне, на которой весёлый голос продолжал обещать свободу и счастливую жизнь под выгодные проценты.

— Ради детей семьи быть не может. Семья должна быть, ради любви.

— Раньше ты так не думал. Как-то ведь прожили столько лет.

— Сам удивляюсь, каким идиотом был, — он развернулся к жене, и ухмылка скользнула по губам, — Маш, а тебя никогда не смущало, что за всё время, что мы были вместе, ни я, ни ты, ни разу в любви не признались? Скажи, какого чёрта ты замуж за меня пошла? Ты же ведь не была невинной девственницей.

Она пожала плечами и прислонилась спиной к дверному косяку:

— Сама не знаю. Ты позвал, вот и пошла. Думала, что никому больше такая не нужна. А ты зачем в ЗАГС повёл?

— Да чёрт его знает. Сначала, как других, в постель затащить хотел, а потом ты так ревела, когда про предохранение спросил. Да и возраст уже был такой, что для неженатого офицера карьере путь заказан.

— Саш, а может нам снова попробовать?

Он помотал головой и опять отвернулся, выпустив струю дыма:

— Маш, я не хочу тебя обижать, но без любви больше не смогу. А тебя я не люблю.

— А её любишь? — женщина не дождалась ответа и в голосе появилась обида, — Только она, похоже, нет, раз ты здесь торчишь. Или она, дороже, чем дети?

— Я не собираюсь с тобой это обсуждать. И дороже детей для меня ничего нет, поэтому и сижу здесь. А то давно рванул бы, куда глаза глядят.

— Ну так и езжай! Что ты мне глаза мозолишь?

Сашка понял, что визгливый тон жены задал направление скандалу, поэтому обернулся и недовольно скривился:

— Маш, что тебе от меня надо?

Но в ответ прозвучал уже крик:

— Я семью хочу нормальную, а не вот это всё!

И тут уже он сам не стал себя сдерживать и в обоюдном скандале припомнилось всё.

— Как ты мог переспать с этой шалавой в моей постели?!

— А я, в отличии от тебя, не чурбан бесчувственный! Да любой мужик, хоть на дерево среагирует, если на диване два года будет спать, без доступа к телу. Два года! Да я за это время, как пацан малолетний, всё изменить боялся! Как же, военный городок, все на виду! Тебе же боялся больно сделать!

— Да гулял бы, кто тебе не давал? А мне противно даже думать об этом, потому что совокупляются, как животные. А я не животное! Руками туда лезут – фу, мерзость!

Сашка затушил сигарету в банке и ошарашенно посмотрел на жену, убавив громкость радио и своего голоса:

— И ты столько лет так думала? Раньше то чего молчала? Теперь понятно, почему всё по-быстрому, и не дай боже коснуться руками. Но зачем?

— А затем, чтобы одной не остаться. А потом ты стал говорить о детях. И куда мне было деваться?

— Бежать тебе, Маш, надо было, подальше и пораньше. А мне - головой думать, прежде, чем в ЗАГС тебя тащить. Только теперь уже поздно.

Маша успокоилась, взяла себя в руки и пошла в коридор. Оглянулась и посмотрела на мужа надменно - равнодушным взглядом: — Только теперь тебе деваться некуда. И твоя жизнь – здесь.

— Жизнь?

Только и смог он произнести, понимая, что жизни больше не будет никому. Потому что они оба так её переломали, что не спасут никакие костыли, а больные места зарастут уродливыми хрящами и будут напоминать о произошедшем, до конца дней. Два моральных инвалида останутся жить под одной крышей и растить детей. И Вика с Димкой, не видя счастья в родителях, вырастут калеками, не способными понять, что главная ценность в жизни – не карьера и не квартира, а любовь – настоящая, чистая и светлая.

Нужно было уходить. Раз и навсегда.

И Сашка решил, что дождётся возвращения детей, получит решение суда о разводе и рванёт покорять необъятные просторы Родины. Должно же быть в огромной стране место, где он сможет найти свой дом.

А пока он докрашивал стены и стелил линолеум, солнце пробежало ежедневный путь по небу и вышло на финишную прямую – раскрасневшееся, уставшее, но довольное результатом.

Такое же, как мужчина, закончивший работу, принявший душ и лежавший теперь на матрасе в пустой комнате. Сумерки укутывали улицу духотой, которая не давала уснуть. А бетонные коробки многоэтажек, раскалённые дневным зноем, с усердием обогревателя избавлялись от повышенной температуры, выпуская жар в квартиры.

Сашка покосился на дорожную сумку, лежавшую в углу, вздохнул обречённо и поднялся. В руках подпрыгнула бутылка водки, которую он и поставил на пол, расстелив газетку. Открыл банку с консервами и разломил батон.

Ещё два месяца назад он видел точно такую же картину, но с другого ракурса – сверху. Усмешка скользнула по губам, пальцы отвинтили пробку и горлышко бутылки опрокинулось в рот. Тёплая жидкость обожгла горло и поток огненной воды устремился в желудок. Тот недовольно взбрыкнул, но получил кусок хлеба с рыбой и смирился.

Рука залезла под подушку и достала телефон. Уже месяц он молчал, как проклятый. Синий экран радостно поприветствовал и высветил записную книжку.

«Любимая».

Палец нажал на вызов и гудки понеслись сквозь пространство, не рассчитывая на ответ. Соня не брала трубку и Сашка давно перестал набирать её номер. Да и сейчас не понимал, зачем это сделал. Но в динамике прозвучал нежный голос и сердце остановилось.

— Да, Саш, я тебя слушаю.

— Здравствуй, Сонь.

Он столько раз прокручивал в голове этот разговор, что знал его наизусть. Но мечта сбылась, а слова растворились в темноте.

— Саш, зачем ты звонишь?

— Хотел узнать, как ты.

— У меня всё хорошо. А ты?

— Я тоже в порядке. Как Кекс?

— Замечательно.

— А Олег? У него же аллергия.

— Мы втроём хорошо уживаемся. А твои как?

Фраза так полоснула по сердцу, что в ответ полетела бравада, как месть:

— Мои? Прекрасно. Ремонт делаем в новой квартире.

— Рада за Вас. Саш, я прошу тебя – не звони больше. Обо мне есть кому позаботиться.

Сашка понял, что она хочет прервать беседу и заговорил торопливо:

— Сонь, подожди. Только один вопрос.

— Да, я тебя слушаю.

— Скажи, ты счастлива?

Динамик замер и выдал странный ответ:

— А ты?

Эмоции захлестнули, и он хотел уже сказать, что подыхает без неё и не может дышать, потому что боль рвёт на части и жизнь перестала быть жизнью.

Но трубка повторила спокойным голосом: — Пожалуйста, не звони мне больше, — и связь прервалась.

Рука отшвырнула телефон во мрак и подушечки ладоней прижались к глазам, пытаясь заткнуть предательский поток, хлынувший из глаз.

Водка опять полилась в рот, но уже как вода – без вкуса и запаха. Потому что чувства потеряла не только душа, но и физическая оболочка.