Глава 33

Он опять лежал в снегу, а по дороге двигался расплывчатый силуэт. Но в тот момент, как палец нажал на курок, пелена спала, и незнакомая фигура превратилась в Соню. Сашка вскочил и побежал к трассе. Ноги вязли в снегу, ветер закручивал вихри и кидал в грудь, но он не останавливался, подстраивая шаг, в такт сердцу, молотившему дробь. Измученный и ничего не понимающий, мужчина застыл на краю асфальта и ошарашенно смотрел на женское тело, распластавшееся на чёрной тверди. Каштановые кудряшки колыхались на ветру, а в безжизненном сапфировом взгляде отражалось небо, разбитое на осколки.

Он не смог сдержаться, схватился за голову и в ужасе заорал так, что стая ворон за спиной взлетела и закрыла небо чёрной тучей. Птицы кружили, кричали всё сильнее и сильнее, и крик их стал похож на детский визг, от которого захотелось сдохнуть. И Сашка понял, что именно это сейчас и сделает. Не зря же он дал короткую очередь. Оставшиеся патроны принесут ему то спокойствие, о котором он мечтал.

Усмешка тронула губы и палец нажал на курок.

Но мозг, спасая сознание от разрушения, резко выдернул мужчину из сна, заставил открыть глаза и прислушаться к тому, что происходило вокруг.

За дверью визжали от страха дети, а Маша орала с такой злобой, будто не с дочкой и сыном разговаривала, а с отъявленными мерзавцами.

— Ах ты шалава малолетняя! Иди сюда! Я кому сказала! А ты стой, ублюдок и перестань хлюпать. А то ещё получишь!

Тонкий голосок всхлипнул и умоляюще запричитал:

— Мамочка, мамочка, пожалуйста, не надо!

Но хлёсткий удар ворвался в Сашкин мозг, он сорвался с матраса и рванул из комнаты сына в зал.

Маша держала худенькую дочку за чёрные волосы, собранные в хвостик, прижимала своим телом к пианино, и со всей дури лупцевала ремнём. Вика рыдала, изворачивалась, пыталась прикрыть голые ноги руками, но разъярённая женщина была сильнее.

А Димка стоял в углу, около шкафа, и плакал. Мальчишка зажимал ладошками рот и с ужасом наблюдал за тем, как неприкрытое шортиками и футболкой тело его сестрёнки, покрывалось красными полосами, которых становилось всё больше и больше.

Но в один миг картина замерла, потому что Сашка рванул Машу за жёлтые кудри и отшвырнул. Та отпустила дочку, не удержалась и упала на диван. Попыталась встать, но под гневным мужским взглядом уселась поудобнее, не понимая, что делать с руками. Пальцы так вошли в раж, что не могли лежать на одном месте. На помощь пришёл халат. Она стала теребить кончик пояса, в попытке выдернуть несуществующую ниточку и не поднимая взгляд на мужчину, который не орал, но говорил таким тоном, что её передёрнуло.

— Ты совсем что ли двинулась? Ты что творишь?

Женщина поправила растрёпанную причёску и зло стрельнула зелёным взглядом, тяжело дыша:

— Воспитываю! Они по-другому не понимают. Ты думаешь легко с такими? Это же отродье, а не дети!

Мужчина прижал к себе ревущую дочку, которая уткнулась лицом ему в живот, посмотрел на перепуганного сына и вернул хмурый взгляд на бывшую жену.

— Это, по-твоему воспитание? Они что, убили кого-то? Чего молчишь?

— Я их по-человечески заставила посуду помыть! По-человечески! А не так, как они сделали! Тарелки такие жирные, что из рук выскальзывают!

Маша нервно поднялась и отошла к окну, поправив уголок пледа, завернувшегося на кресле. Раздвинула шторы и солнце ударило Сашке в глаза. Он помассировал пальцами веки и вздохнул:

— Какая же ты дура!

Забрал Вику с Димкой и увёл их в комнату сына. Пока успокаивал детей, в голове творился полный кавардак и мысли не хотели никак собираться в кучу. Но рыдания прекратились, он опустился на пол и сел на матрас, опёршись спиной на письменный стол, а две детские головки улеглись на его колени. Руки гладили одновременно чёрную смоль волос дочки и светло русые непослушные завитки на макушке сына.

Вика открыла заплаканные тёмные глазки и прошептала:

— Пап, не уезжай пожалуйста, не бросай нас.

Димка тоже хотел что-то сказать, но губки задрожали, и он прикрыл их ладошками, а из-под опущенных светлых ресничек потекли слёзы, спустившись тонкой струйкой по виску.

— Дочь, я никогда Вас не бросал. Но мне нужно знать правду, чтобы решить, что делать дальше. Скажи, мама часто Вас бьёт?

Темные глазки вмиг переполнились влагой, Вика кивнула и зажмурились так горько, что у Сашки закололо в груди.

За неделю, что дети были дома, такое произошло впервые, но теперь было ясно, что Маша давала волю рукам всё время, пока жила у родителей.

— Викуль, Дим, я обещаю - вас больше пальцем никто не тронет. Но я должен знать всё.

И девочка решилась. Она всхлипывала и рассказывала о том, что мама начала их бить ещё в военном городке, но только тогда, когда папа был на длинных дежурствах. Приказывала молчать и зажимала им рты ладонью, чтобы не слышны были крики и плач. А после приезда к бабушке с дедушкой всё стало ещё хуже. И больше всего доставалось Димке. Однажды мама его так избила, что пришлось не водить в садик, пока не сошли синяки.

— А ещё она сказала, что нашла нас на помойке и вернёт туда, если мы расскажем тебе. И что, если бы знала, что вырастут такие уроды, то никогда бы не взяла нас из дома малютки. Пап, но ты же нам родной?

Вика посмотрела с такой надеждой, что Сашка поспешил успокоить, наклонился и поцеловал по очереди два вспотевших лобика:

— Пусть она считает Вас, кем хочет, а для меня Вы - самые лучшие и родные на свете.

Димка опустил ладошки и распахнул испуганные голубые глазки, робко прошептав:

— Значит, это правда? И ты тоже можешь нас вернуть в детский дом?

Мужчина вытер ладонью детские лица и тюкнул два носика, стараясь казаться весёлым:

— Что за глупости? Вы же не ботинки из магазина, а мои дети. Как я могу Вас куда-то вернуть? Нет уж, придётся Вам папку до конца жизни терпеть. Вот стану старым и беззубым, буду ходить следом и ныть: «Пожуйте мне сухарик, пожуйте мне сухарик!»

Вика улыбнулась, рвано вздохнула и села, прижавшись к плечу отца, а Димка пристроился с другой стороны и прыснул от смеха, вытирая хлюпающий нос ладошкой:

— Пап, а сухарик можно же самому в молоко засунуть, чтобы мягким стал.

Сашка вздохнул и прижал их к себе:

— Да всё можно сделать самому, но иногда хочется, чтобы кто-то позаботился и кинул тот сухарик в кружку. Значит так, любимые мои и единственные – принцесса и отважный рыцарь! Слушайте боевой приказ папки. Вытирайте сопливые носы, берите деньги на мороженое и дуйте к бабушке с дедушкой. Погостите у них до вечера. А мне с мамой поговорить нужно.

Мальчишка замер и поднял удивлённый взгляд:

— Ты её бить будешь?

Мужчина на мгновение оторопел и посмотрел вопросительно:

— С чего ты взял? Я разве маму, хоть раз пальцем тронул?

Но ответила Вика:

— Просто дедушка всегда ругался и говорил, что маму саму надо хорошенько отлупить, чтобы мозги вправить. А может и правда, ты уже побьёшь её?

Чёрные реснички захлопали и глазки девочки посмотрели грустно на отца, но тот отрицательно качнул головой и чмокнул детские макушки:

— Нельзя никого бить. Драться нужно, если защищаешь себя или своих близких. А распускать руки просто так, тем более на того, кто слабее – это подло. Всё, сын, доставай из моей сумки кошелёк!

Пока дети собирались уйти, минуты казались безразмерными. И Сашка пытался решить что-либо для себя, чтобы быть готовым к разговору с бывшей женой. Оставаться рядом с ней под одной крышей он больше не мог, но и уйти, оставив на растерзание детей – тоже. Поэтому, закрыв входную дверь за дочкой и сыном, мужчина пошёл в зал.

Маша сидела на диване при закрытых шторах и смотрела телевизор, наигранно громко смеясь над монологом юмориста. Но лицо её превратилось в погасший экран, как только мужская рука ткнула красную кнопку на пульте.

Сашка сел в кресло и предложил:

— Поговорим?

В комнате повисла тишина, такая вязкая, что даже гомон с детской площадки запутался в ней, а птичье чириканье утонуло. Казалось, что время, и то застыло, не понимая, спешить ли ему или подождать.

— Маш, нам придётся поговорить. Хочешь или нет, но ты не выйдешь из квартиры, пока мы всё не решим.

— Мы? Ты вспомнил это слово? — съязвила женщина и метнула злые молнии, — Ты же сам сказал, что «нас» больше нет! Или что, переобулся в воздухе, потому что не нужен никому?

— Нас, как мужа и жены нет, но остались «мы», как родители. Именно поэтому я не собираюсь «переобуваться» и хочу решить всё прямо сейчас.

Солнце ушло дальше по небосклону и перестало нещадно лупить в окно. Сашке надоело сидеть в полумраке, он встал, распахнул шторы и открыл балконную дверь. Лёгкий ветерок, хоть и не принёс долгожданную прохладу, но дышать стало легче. Мужчина вернулся в кресло и вопросительно посмотрел на бывшую жену:

— Так что?

— Что?

— Маш, хватит из себя дуру строить.

— Я никого не строю, а действительно не понимаю, что тебе от меня нужно.

— Мне нужно, чтобы ты была нормальной матерью нашим детям. Но понятно, что уже поздно мешки ворочать. Зачем ты им рассказала про дом малютки?

— А чтобы знали, что должны в ногах валяться и благодарить, за то, что я их с этой помойки притащила и людей из них делаю.

Сашка вздохнул и провёл ладонью по лицу, понимая, что дальше развивать эту тему бестолку. И все разговоры о том, что дети не просили их брать и не виноваты в том, что от них отказались в роддоме, будут лишь переливанием из пустого в порожнее.

— Значит так. Предупреждаю в первый и последний раз: не дай бог услышу, увижу или узнаю, что ты Вику с Димкой хоть пальцем тронула…

Злой смешок перебил его слова, и женщина фыркнула: — И что будет? Попробуешь на меня руку поднять? Так я тебе КПЗ мигом обеспечу.

Серая радужка потемнела, костяшки пальцев побелели, впившись в подлокотники и Сашка нахмурился: — Я женщин не бью, и ты это знаешь, поэтому тебя просто грохну. Сяду, но над детьми ты издеваться больше не будешь. Поняла? Оформляем квартиру в собственность, делим и разбегаемся. Детей я заберу с собой.

— Квартиру? А больше ты ничего не хочешь, дорогой мой бывший муженёк? Может ты забыл, кто теперь здесь хозяин? И суд оставил детей жить со мной. Так что решать, что делать с квартирой и с ними буду я. Понял?

— Хорошо, значит я подам иск на смену их места жительства и раздел имущества.

Женщина сложила ногу на ногу, беспечно покачивая носочком, и пожала плечами, показывая всем своим видом, что не собирается сдаваться и уж тем более обращать внимание на угрозы:

— Подавай. Только ты в этом городе – никто. А у меня лечатся все менты, от младшего сержанта до полковника. И представь, какая жизнь у тебя начнётся, если только заикнёшься про раздел квартиры. Или ты думаешь, что судья просто так все твои ходатайства отмела, когда ты просил дождаться возвращения детей и опросить Вику, — она торжествующе посмотрела в серые глаза, наполненные негодованием и скривилась в саркастичной улыбке, — Шах и мат тебе, бывший муженёк! Теперь у тебя только два пути – остаться со своими выродками, а значит и со мной, или уехать. Но тогда я в два счёта лишу тебя родительских прав, а этих ублюдков, бракованных, отправлю в детский дом.

— Шах и мат, говоришь? Подготовилась, значит.

— А ты как думал?

— Хорошо, но есть ведь и третий вариант?

— В смысле?

— Маш, ну ты мне мозги то не пудри. Чтобы подстелить такую соломку, должна быть цель, более правдоподобная, чем желание оставить меня здесь. Давай на чистоту. Что тебе нужно?

Она включила телевизор, но недовольно фыркнула и пошла к балкону: — Задолбали эти твари, целыми днями визжат. Понарожают выводки, а нормальным людям, хоть оглохни. Качели ещё эти, долбанные, скрипят. Надо в ЖЭК написать, чтобы спилили, — дверь хлопнула и стекло задребезжало.

А Сашка понял, что никогда и не знал в своей бывшей жене ту, настоящую, что сейчас демонстрировала себя, без стеснения. В голове всплывали редкие моменты, на которые он старался не обращать внимания раньше – надменность и высокомерие ко всем, кто был ниже в звании и презрение к семье соседей, в которой росли четверо ребятишек.

Он не стал комментировать выпад, в отношении детской площадки и весело резвящейся на ней детворы, а дал женщине вернуться на диван и хмыкнул:

— Маш, а помнишь, как тебя твоя мать в ЗАГС напутствовала?

— А ты разве слышал?

— Знаешь, я же уйти хотел, когда она сказала: «Ладно, дочь, третий сорт – не первый. Главное, что не сантехник». Но тебя пожалел. Вокруг вся эта кутерьма с гостями, а ты брошенной останешься. Маш, а какого ты сорта? Насколько я помню, родители твои – простые работяги.

— Как минимум, мои родители от меня не отказались, как от ненужной вещи.

— Да, Машунь, теряешь квалификацию. Сточились зубки, да и яд стал не смертельным. Я повторяю. Что тебе нужно?

— Квартира.

— В смысле?

— Я хочу приватизировать квартиру.

— Пять минут назад я об этом и говорил.

— Ты не понял. Я хочу стать единоличной хозяйкой.

— Без Димки и Вики? — Сашка ухмыльнулся и мотнул головой, — Нет, дорогая, так не пойдёт. Я квартиру для них получал.

Маша хмыкнула и равнодушно подёрнула плечами: — Значит, всё останется, как есть. Хотя, знаешь, у тебя будет время подумать, ДОРОГОЙ! Потому что я уезжаю на море. Вернусь, тогда и поговорим.

Она отвернулась с победоносной усмешкой к экрану телевизора, прибавила громкость и стала щёлкать пультом, демонстрирую точку в разговоре.

Сашка хлопнул пальцами по подлокотникам кресла, встал и открыл шкаф. Достал сберкнижку и отправился на выход. Но в следующий момент молнии вспыхнули в зелёных глазах, и женщина заорала:

— На место вернул, быстро!

Он остановился на пороге и оглянулся, злорадно усмехнувшись:

— А ты ничего не попутала? Это МОЙ счёт, на который приходит МОЯ военная пенсия. И ты про неё можешь забыть, потому что теперь эти деньги будут тратиться исключительно на МОИХ детей. Куплю им путёвки в лагерь и в августе ОНИ поедут на море. А ты езжай, отдохни, но только на свои личные. ДОРОГАЯ!

— Урод! А кредит за машину я чем буду платить?

Сашка пожал плечами и хмыкнул удивлённо: — А я откуда знаю? Твоя машина, ты и решай. А мне ещё детей в школу собирать.

В спину понеслись ругательства, а в коридор полетела ваза и влепилась в стену, разлетевшись на осколки. И женский крик ещё долго содрогал воздух в квартире, пробиваясь сквозь подушку, которой Сашка накрыл голову, пытаясь справиться с поражением и обдумать план дальнейших действий.