Глава 17

— Черт бы тебя побрал! — шепчу я в темноту, после провальных попыток уснуть.

Это просто невыносимо! Мне душно, хотя из открытого окна веет холодным ветром, пересыхает горло, хотя я и выпила уже не меньше полулитра воды, и в животе ужасное напряжение, которое не снимается даже контрастным душем.

Да как же так случилось? — вот вопрос, который я задаю себе уже третий час подряд. Как случилось, что именно на несносного одногруппника я реагирую таким образом? Как получилось, что мне тепло с человеком, которого, как я была уверена, ненавидела с момента знакомства?

Не выдержав, встаю и иду на кухню — до безумия хочется чем-то заесть свои ощущения, и на удачу нахожу в хлебнице остатки сладкой плюшки. Есть — удовольствие ничуть не меньшее, чем любить. Когда быстрый углевод попадает в организм, он резко поднимает уровень сахара в крови, и в этот момент появляется ощущение удовлетворения. И такое удовлетворение, к счастью, способно временно заменить мне неудовлетворенность другого происхождения.

На кухню забредает папа и удивленно смотрит, как я пью чай и хомячу плюшку посреди ночи.

— Не спится? — добродушно интересуется он, к счастью, не акцентируя внимания на моем занятии.

— Совсем, — честно признаюсь я.

Папа понимающе кивает, и вдруг достает бокал, заваривает чай и себе, и садится за стол. Такое чаепитие пробуждает в моей памяти воспоминание из детства, когда одним летом во время ремонта квартиры мы устраивали семейный чаепития по ночам. Папа с мамой долго отдирали обои, либо наводили порядок после прихода мастеров, а мне всегда было интересно рядом с ними. Поэтому, часа в три ночи мама неизменно звала нас с папой на кухню, где заваривала ароматный чай с мятой и чабрецом. Сейчас мы пьем чай пакетированный, и, увы, без мамы.

— В институте напрягают? — спрашивает папа.

— Еще как, — усмехаюсь я, упуская какого рода напряжение меня преследует в институте.

— Про последний курс многие говорят, что, мол, он самый легкий, но помню, как мы с мамой не спали по ночам, доделывая курсовые работы или какие-нибудь разделы дипломной. Кстати, тогда не было принтеров, и диплом мы писали от руки, — папа усмехается, — помню, как потратил на это целый месяц. Так еще и дипломный руководитель заставлял переписывать то один лист, то второй, представляешь? Это у твоей мамы почерк образцовый, как из-под трафарета, а мой куриный ни одна комиссия не разобрала бы.

Я невольно улыбаюсь папиными откровениями. Он редко что-то рассказывал про себя, а после развода с мамой время их совместной жизни и вовсе не упоминал.

— Пап, а вы с мамой со школы были вместе? — интересуюсь, пользуясь моментом.

Дело в том, что когда я была маленькой данный вопрос меня вовсе не интересовал, а когда подросла, то отношения между родителями ухудшились и никто из них не делился со мной воспоминаниями.

— Со школы, — кивает папа, — правда, сначала мы не ладили, — признается он нехотя.

— Почему? — удивляюсь я, искренне не понимая, как мог папа с кем-то не ладить.

— Потому что, как известно, мальчики взрослеют позже девочек, — глубоко вздыхает папа и улыбается, видимо припомнив что-то, — в школе я, как и другие мальчишки, не давал девчонкам спокойно жить. Бывало, кот мой домашний поймает мыша, заиграет его до смерти, а мы с ребятами отберем, да принесем в школу. Девчонки верещали, едва завидя его.

— Папа, не могу поверить, что ты творил такое! — возмущенно вскрикиваю я, но все же смеюсь.

— Еще не такое творил, — смеется он, — и косы к стулу привязывал, и чернила на тетрадь проливал… Чего только не было. Потом, правда, повзрослел, стал серьезнее, и свои симпатии выражал традиционно.

— Пап, — тяну я, лукаво улыбаясь, — а зачем мальчишки задирают девчонок?

— По глупости, — легко отвечает папа, пожимая плечами, — романтика, истории про большую любовь и принцев — это по женской части. Мальчиков воспитывают на других принципах. Мне, например, до десятого класса вообще было непонятно, как можно с девчонкой встречаться, и зачем за ней ухаживать. Поэтому и пакостничал, в том числе, твоей маме. Это уже потом любовь, долгие расставания у подъезда и драки с теми, кто в ее сторону глянет. А знаешь ты, что в то время можно было подраться, если ухаживал за девчонкой не из своего района?

— Какая глупость! Какая разница какой район? При чем тут это вообще?

— А при том, что своих девчонок сторожили, и, если провожаешь кого в чужой район, то можно было и на темную нарваться.

— А ты за маму дрался? — прищуриваюсь я.

— И не раз, — смеется папа, и потирает скулу, где у него был крохотный шрам. Я никогда не интересовалась его просихождением, но сейчас меня озарила догадка:

— Этот шрам ты получил в драке за маму?

— Какой? — удивляется папа, но потом осознает, что трет рукой место изъяна, — а, этот! Да, это я отстаивал свое право! — с ноткой гордости заявляет он, — вообще, Вера, все мальчишки достают девчонок — это уже традиция. Помнишь, как тебе в школе тоже какой-то оболтус покоя не давал?

Я едва не давлюсь чаем от папиного вопроса, но киваю.

— Мы тогда с матерью что только не делали. Но вроде отстал потом?

— Да, — соглашаюсь я, не решаясь уточнить, что это не он отстал, а я перестала рассказывать родителям о своих проблемах, потому что было стыдно, что не могу за себя постоять. Ну а говорить о том, что этот оболтус теперь не дает мне покоя не только в институте, но даже во сне, вообще не стоит.

— Наверное, тоже влюблен был, — продолжает между тем папа.

— Наверное, — киваю, а память в ту же секунду подбрасывает воспоминание, где серо-голубые глаза прожигают насквозь: «Да как ты не понимаешь, что я просто люблю тебя! Засыпаю с твоим именем и просыпаюсь с ним. И каждый день живу с мыслью, что когда-нибудь решусь…». Сейчас его слова воспринимаются по-другому.

— Так что Вера, знай: сильнее всех любит тот, кто больше всех злит!

Я кошусь на папу и не могу поверить, что это он говорит. Мой интеллигентный папа? Само спокойствие и рассудительность? Ради этого разговора стоило не спать ночь!

— Ладно, — устало произносит он, разом допивая чай, — ночные посиделки — это, конечно, хорошо. Но, работу завтра никто не отменял.

Он ставит кружку в раковину, а потом вдруг подходит и целует меня в макушку, совсем как в детстве. Я даже не припомню, когда папа целовал меня в последний раз. Кажется, это было даже не в этой жизни.

— Спокойно ночи, Вера, и не засиживайся. Пары тоже не отменят, — добавляет он, а я понимаю, что забыла рассказать ему о выезде на студактив.

— Пап, мы завтра всем потоком едем загород на студактив на два дня.

— Могу спросить, когда ты собиралась меня предупредить? — спрашивает папа безуспешно изображая строгость.

— Совсем забыла. Все эти вузовские проблемы…

— Ладно, но будь на связи, пожалуйста, чтобы я в любой момент мог до тебя дозвониться, хорошо?

— Договорились, — улыбаюсь я.

— Хорошо, — кивает папа, прежде чем уйти.

Я же не спешу. Сна все равно ни в одном глазу, но после папиных откровений как-то по-другому заиграли мои воспоминания о школьных годах. Я-то всегда считала их адом, а может надо млеть от восторга, что кучу лет меня, оказывается, до безумия любил достающий одноклассник. Кроме грустной усмешки этот вывод мне ничего не несет, ведь взгляд на ситуацию с другого ракурса мою жизнь и мои воспоминания изменить не способен.

Наконец, меня начинает марить сон. Я, уловив это желание, даже не убрав за собой кружку, добираюсь до прохладной кровати и вскоре засыпаю.

А утро не столь бодрое, каким должно быть. Почему сонливость накрывает меня именно тогда, когда необходимо что-то делать? Вспоминая, что сегодня мы еще и едем на базу отдыха, я не сдерживаю тяжелого стона. Все эти выезда и мероприятия в духе «подержимся за руки у костра» вообще не обо мне. И кому стоит сказать спасибо? Тому, кто злит больше всех половину жизни.

В школе пара таких мероприятий для меня оборачивались лишь очередной проблемой, жуками и позором. Меня никто не хотел брать в свою команду, потому что я слабовата по спортивным показателям, а после воспаления так и вовсе стала лузером. Именно поэтому я всегда оставалась последней, и меня неизменно встречали разочарованные вздохи тех, кому не посчастливилось быть со мной в одной команде. А вспоминать, что происходило, когда я оказывалась бок о бок с Марком вообще не стоит.

Тем не менее, приходится встать, взять в кулак всю доступную далеко не добрым утром волю и собраться для непонятного мне мероприятия. Что там говорила мисс колокольчик? Спортивный костюм и теплые вещи? Собираю все необходимое и, как примерная девочка, стою на вузовской стоянке за десять минут до отправления автобуса. Ирка тоже пришла, и ее позитивом можно заряжаться не одну неделю. Впервые вижу ее настолько радостной и даже раскованной. На удивление своим присутствием не почтила нас великая троица, а вот Диана приехала собственной персоной и активно объясняла порядок посадки в автобусы. У нас с Иркой был третий — это все, что я запомнила из долгой речи белобрысой девочки со звенящим голосом.

Оказалось, что база отдыха находится вовсе недалеко от города — около десяти-пятнадцати километров, но располагается в весьма живописном месте. Смешанный лес густо окружает территорию, по которой так же протекает речка — довольно узкая, но чистая. Домики на территории рассчитаны, в основном, на четверых, но с проживанием в двух разных комнатах с общей маленькой террасой. На удивление нас заселили вместе с Ирой и не пришлось даже меняться с кем-либо. Спасибо старосте — хоть в этом не подвела.

Обустроены домики оказались вполне прилично. Комнатка для проживания маленькая — умещается лишь две односпальные кровати и небольшой стол между ними, но довольно уютная, отделанная шпоном теплых оттенков. Попадая в такой домик кажется, что находишься где-то на даче. Я даже удивилась, что для студентов соорудили столь достойную базу, но Ира быстро развеяла все мои похвалы, объяснив, что база, хоть и принадлежит институту, но не предназначена для студентов. Она для обычных людей — тут арендуют домики на выходные по вполне неприличной цене, а студенты пользуются этим местом лишь на редких выездах.

Собственно, мне без разницы, главное, что жить два дня будем как белые люди. На столиках для нас уже лежит расписание — замечательно, есть еще час до общего сбора, и я собираюсь потратить его лишь на одну вещь — сон. Ирка говорит, что сходит к реке подышать воздухом, и я искренне ей благодарна. Меняю спортивный костюм на майку с шортами, ставлю будильник и укладываюсь на непривычно узкую кровать, которая, впрочем, сейчас кажется мне удобнее любой другой. В домике едва шурша работает обогреватель, наполняя маленькое пространство теплом, за тонкими стенами слышны разговоры проходящих мимо студентов, и это именно то, что мне нужно — я засыпаю.

Я снова чувствую его присутствие. Он садится на кровать, отчего проминается тонкий матрас, но не двигается. Я просто чувствую, что он рядом каждой клеточкой, его запах наполняет душную комнату, и мне становится жарко. Одеяло мешает, оно сродни теплой шубе, поэтому я отбрасываю его и не глядя утрамбовываю в ногах. Теплая ладонь ложится на мою ногу и поднимается выше, моя кожа покрывается мурашками. Марк наклоняется ко мне, и я ощущаю тяжесть его тела, губы ищут впадинку за ухом, а я доверчиво изгибаю шею, чтобы дать доступ, и когда Марк целует, меня пробивает дрожь. Кажется, он воспринимает это, как знак к действию, и губы начинают прокладывать дорожку по шее, а ладонь подниматься выше, проходясь по разгоряченной коже. Боже, что это за наслаждение! Оно скапливается в животе и тянет, требует более откровенных ласк, горячих прикосновений и поцелуев. Этот сон не я хочу досмотреть до конца!

Я переворачиваюсь на спину, раскрываю глаза и понимаю, что это, черт побери, не сон! Это Марк в моей комнате, на моей постели наклоняется ко мне и целует. Мысли вдруг сбиваются, я забываю, что хотела сделать, едва поцелуй углубляется, становится жадным, даже ненасытным. И эта жадность поглощает и меня, ведь я остервенело отвечаю. Наверное, я хотела пальцами зарыться в его волосы — так и делаю. Зарыться, пропустить мягкие короткие пряди между пальцев и сжать посильнее, чтобы скальп снять с этого обнаглевшего в край одногруппника!

— Черт, Вера! — вскакивает он, освобождаясь от моего захвата. Подскакиваю и я, едва проталкивая кислород в легкие, смотрю на Марка с нескрываемым желанием если не убить, то серьезно покалечить!

— Ты что тут делаешь? — еще немного сдерживаясь, рычу я.

— Ответ очевиден, — эту улыбку хочется стереть с его лица.

— Ты как вообще сюда попал?

— Дверь была не заперта, — легко отвечает он.

— Это повод, чтобы заходить в чужую спальню и лезть в постель? — у меня голос срывается от недостатка кислорода.

— Вера, не надо преувеличивать. Я бы не оказался в этой постели, будь ты против.

— Меня никто не спрашивал! — срываюсь я на крик. Ну как можно быть столь непрошибаемым?

— Но не будешь же ты отрицать, что была отнюдь не против моих действий?

Я не только это отрицать не буду, я бы подтвердила, что мне и продолжения до боли хотелось, но черт, во сне, где после не наступают последствия и не приходится разбираться с возникающими отношениями! Сама в толк не возьму, как только духа хватило его прервать.

— Выйди отсюда, — единственное на что у меня хватает сил.

Марк не двигается с места, и я повторяю, едва заставляя себя волочить языком:

— Выйди.

— Вера, так не будет продолжаться вечно, — произносит Марк, — я не думал, что ты любительница лирики любовных романов, и, что будешь вести себя также, как их героини. Но это даже забавно.

Мне не хватает сил ему ответить, да и голова настолько отягощена остатками сна и реальности, что произвести какой-либо мало-мальски достойный ответ не в состоянии. Поэтому, я лишь молча наблюдаю, как Марк уходит.