Глава 18

Ярослав

Я опускаю пистолет и обвожу взглядом присутствующих в кабинете людей. Все три партнера Корнеева молчат, двое утираются кровью — знают, суки, что я сейчас способен убить каждого, за мной не станет. Эти мрази уготовили мне тепленький прием, я предвидел это, когда они потребовали встречи. Понимал, что, узнав новость о Корнееве, змеи выползли из мешка и зашевелились. Но я не знал, что они приготовились загнать в этот мешок меня. Понял только оказавшись здесь.

Стальной Босс мог сколько угодно тешить себя надеждой, что после его смерти семья сохранит влияние в городе, его верные партнеры, как оказалось, считали иначе и ясно дали понять, что не поручатся за меня, если мы не сойдемся на условиях.

На «их» условиях. Считаться с каким-то боксером никто не собирался. Они так долго ждали этого дня, укрепляясь в империи Босса щупальцами, что закапали слюной весь стол, предлагая мне стать одним из них. Я не сомневался, что старый черт Корнеев крепко держал за глотку каждого, получив заверение в пожизненной преданности. И тем не менее, он еще был жив, а они уже стали теми, кто бросил комья земли на крышку его гроба.

Чувствовал ли я похожую ненависть к старику? Да, и еще какую. Я отлично знал, как он умеет впиваться в горло и добиваться своего. Но еще больше, сидя за этим столом и видя перед собой сальные рожи с жадными оскалами, я хотел впиться в их кадыки сам. А потом уже решим, кто и с кем у нас будет считаться.

Я как раз думал, до кого из них добраться первым… когда дверь в кабинет распахнулась и вошла она… Светловолосая молодая женщина, похожая на ледяную красавицу.

Марина Борзова. Моя жена.

Уверенная и гибкая пересекла кабинет, заполнив собой его пространство, и с легкостью скрутила змеям шеи. Они и понять ничего не успели, как подавились жалами. И будь я проклят, если и сам не опешил и не ослеп от ее появления.

Мышь? О, нет. Я последний идиот, если мог ее такой считать. Давно понял, что ошибался, а сейчас убедился насколько. А ведь она с первой встречи показала свой характер и не прогнулась, как я, идиот, ни старался. Как ни упрямился в желании отплатить Боссу за свою удавку. Не понимал, что это невозможно. Я просто никогда не встречал таких женщин, как она.

Марина. Моя жена. Неужели и правда, моя?

Старик Корнеев двинулся умом, если, зная характер дочери, выбрал ей в мужья сына шлюхи и улицы, не знающего, что такое семья. Не умеющего уступать. Я бы за это Боссу сам скрутил шею. Зато я знал, что такое долг, и он лучше всех должен был понимать, что не выпущу из рук свое, даже когда он наиграется в свои интриги. Я никогда этого не умел.

А теперь поздно, он мне не указ.

Она привела меня в чувство, когда отхлестала. Смотрела прямо большими серыми глазами, совершенно бесстрашно сверкая яростью и обжигая ударами пощечин. Я был ненавистен ей и принес боль. Плевать, что вдвое больше, она в полной мере дала мне это почувствовать. Даже в детстве тетке не рисковала касаться моего лица, только материла, отвешивая подзатыльники и тычки, а тут, считай, девчонка… Устрой я с кем-нибудь серьезный мордобой — это не отрезвило бы сильнее, чем ее злость.

Никому бы не простил подобное, а тут знал, что заслужил.

Не мышь — Марина, я больше не мог думать иначе, и замечать других. Даже домашняя, в удобной одежде и в очках, с волнистыми прядками волос у щек, жена влекла меня, не уходя из мыслей. Наверное, еще с того проклятого вечера, когда я не мог отпустить ее руку, чувствуя под пальцами нежное запястье и горячий пульс.

Моя.

Сегодня только ее голос смог остановить меня, иначе этот жирный боров был бы мертв, а хозяин этого гребанного ресторана шамкал беззубым ртом, как сожалеет, что не сдох сразу.

Красивая, ледяная… смертельная. Не мышь, снежная королева с серой сталью в глазах. Кожа Марины оказалась холодной, когда я накрыл ее плечо рукой, желая защитить от этих падальщиков, с утра слетевших на добычу. Сталь в ее теле жрала тепло, и в этот миг я ощутил, что убью любого, кто посмеет к ней сунуться. Кто только подумает угрожать…

Она уходит, оставив после себя запах белых цветов и зимнего ириса; память о качнувшихся длинных прядях волос, а я на некоторое время остаюсь в кабинете с партнерами ее отца. Мы кое о чем с ними здесь не договорили, и лучше сделать это без лишних глаз.

— Исчезла… — бросаю я грубо девчонке Губарева, обходя стол. — Вон! И чтобы, как рыба молчала!

Когда за испуганной шатенкой закрывается дверь, беру дубовый стул и с размаху разбиваю стеклянный шкаф со всей дорогой хренью, что внутри. Подождав, когда на паркет осыплются осколки, переступаю по ним, хрустя тяжелыми подошвами, и поворачиваюсь к компании. Предупреждаю низко — в отличие от жены, не оставляя никому и шанса:

— Мне плевать на Корнеева. Я сам протащу любого голым пузом по этому полу, если узнаю, что он треплется за спиной о моей жене. Без вариантов!

— Ты зарвался парень, — расцепив губы, сцеживает посеревший Вормиев — тот, с чьего звонка все началось, и я неохотно кидаю ему в ответ, найдя взглядом:

— Да. Вспомни об этом, если решишь расчехлить язык.

Я прячу пистолет в карман, беру куртку и выхожу из ресторана, даже не обернувшись. Моя машина на месте, но Марины на парковки нет, и я набираю номер телефона деда, догадавшись, кто ее сюда привез.

— Где вы, эй?

— Едь по трассе, Ярослав, позже перезвоню.

— Какого черта, дед?

Но родственник уже кладет трубку, а я, ругнувшись, снимаю блок с «Порше» и сажусь за руль. Выдыхаю, прежде чем рвануть с места:

— Твою мать! Ну и денек.

***

Они остановились у незнакомого кладбища перед въездом в город, и я, заметив на обочине серую «тойоту» деда и его самого, выкручиваю руль и съезжаю с трассы. Хмурюсь, ничего не понимая.

Выключив двигатель, выхожу из машины и подхожу к родственнику.

— Дед, что случилось? — спрашиваю. — Корнеев умер? Даже если так, не рано ли вы сюда приехали?

— Типун тебе на язык, парень! — сердится старый брюзга. — Жив Павел, я только что звонил Ольге.

— Тогда почему вы здесь остановились? Где Марина?

В машине жены нет, и я оглядываюсь, не находя ее на грунтовой стоянке взглядом.

— Не знаю, — дед вздыхает и пожимает плечами. Показывает рукой на кладбище, которое спряталось за деревьями с пожелтевшей листвой. — Она попросила привезти ее сюда и больше ничего не сказала. Ей было не до разговоров, а я не стал спрашивать.

— Ладно, найду ее сам. Уезжай, дед, не жди, — бросаю деду, пожав его плечо. — Дальше мы без тебя.

Дед все еще крепкий старик, но подобные поездки уже не для него, и я вижу это по его осунувшемуся лицу.

— Ну, раз ты здесь и все обошлось… Съезжу к Павлу в больницу, а то сердце не на месте. Все же столько лет бок о бок вместе прошли. Может, Ольге чем помочь надо…

— Если и надо кому-то помочь, то это старому черту Корнееву, — не сдерживаюсь. — Придавить подушкой, чтобы не мучился и исчез, прихватив с собой и свою гребанную империю. Старый он сукин сын! Так Боссу и передай. А то я сам до него доберусь… однажды.

— Эй! Ты, Ярослав, лишнего-то не болтай! — сердится дед. Он всегда был предан своему хозяину, не удивительно что и сейчас ощетинился. — Забыл, чем ему обязан?

— Не забыл, но его партнеры не оставят Марину в покое — он не мог не понимать. Видел бы ты, как они ждут, когда он преставится, чтобы начать рвать куски. Ублюдки, убил бы!

— Вот и смотри за девочкой, чтобы выжила! Вам теперь тоже вместе бок о бок идти. Она из-за тебя дурака в этот «Утиный кряж» приехала! Муж ты или хрен моржовый?

— Дед… — предостерегающе рычу.

— Ай! — только отмахивается тот и садится в машину. Уезжает, погрозив в окно кулаком.

Значит все-таки «хрен моржовый», иначе бы не насупил брови и не рванул с места.

Когда я сказал, что отказался от миллионного контракта и заграничной карьеры, он только плечами повел, добавив: «Целее будешь».

Куснув губы, я отворачиваюсь от дороги и направляюсь к кладбищу. Вхожу в открытые ворота и иду по центральной аллейке между старых, поблекших от времени надгробий и оград все дальше, выискивая взглядом Марину.

Кладбище небогатое и старое, на таких хоронят обычных людей с обычными почестями, и в этот сумрачный час тут непривычно тихо. Лишь ветер шевелит под ногами на асфальте пожолклую листву, и морось, предвестница ночного дождя, ложится на лицо мелкой крошкой.

Я замечаю тонкую светловолосую фигуру не сразу, увидев вдали среди надгробий знакомый силуэт. И чтобы не напугать, приближаюсь, не окликая.

Жена стоит неподвижно и смотрит перед собой, обхватив плечи руками. Они поникли, а волосы у лица успел растрепать ветер, сбросив на пряди желтый лист. Мне кажется, что она замерла, но это не так. Она дрожит. Держит себя, но озноб все равно крупной дрожью пробивает ее тело.

— Марина?

Она стоит в профиль ко мне, когда я подхожу ближе и останавливаюсь в шаге. Не оборачивается на голос и не взглядывает, но слышит мое приближение и не прогоняет.

— Что случилось? Зачем ты сюда пришла?

Когда мой вопрос растворяется в тишине, отвечает тихо:

— Ты спрашивал, почему я согласилась на наш брак. Почему мне было все равно — ты или другой.

— С тех пор прошло время, я больше не хочу знать.

Но она не слышит моих слов.

— Потому что у меня оставалась только она — бабушка моего Сашки. У него никого не было, кроме нее. А у меня никого по-настоящему близкого, кроме него. Сегодня ночью она умерла. Ей требовалось дорогое лечение в Германии, отец оплачивал лучшую клинику… но чуда не случилось. Ее больше нет. Никого нет. Я потеряла их всех.

Я не узнаю Марину. Она надломлена, холод будто высосал из нее энергию, и сила исчезла даже из голоса. Сейчас здесь нет ни упрямой Мыши, ни хладнокровной стальной красавицы, какой она была еще полчаса назад. Если бы не тишина вокруг, я бы ее даже не расслышал.

Озноб вновь сотрясает ее плечи, она поднимает руку и проводит бледным запястьем по губам, растирая помаду вниз по щеке. Из последних сил старается не сломаться и не опустить ресницы на вставшую в серых глазах блестящую пелену.

Я никогда не видел ее слез, а тем более не ожидал столкнуться с ее отчаянием. Оно где-то здесь, близко, повисло над тонкими плечами темной птицей, и ощутив его, я кладу ладонь на ее локоть.

Черт! Если бы я знал, что сказать и как помочь. Но вдруг не могу жены не коснуться.

Я поворачиваю голову за ее взглядом и смотрю на серое надгробие и аккуратную надпись на нем: «Томилин Александр Максимович». Твою ж мать. Двадцать один год. Рядом еще одна могила, небольшая, словно там… «Томилин Константин Александрович». Не прожил и дня. Дата рождения и смерти та же, что у отца.

Какого черта… Я отказываюсь что-то понимать.

— Это мой Сашка. И… мой сын. Я его так и не увидела.

А когда понимаю, чувствую под рукой тремор и слышу натужный всхлип Марины. Она тут же закрывает рот ладонью, но он пробивается сквозь непослушные пальцы и дробиться глубокой тоской. Будучи совсем девчонкой, она в один день потеряла и мужа, и ребенка, и все это время с этим жила. Вот куда он ушел от нее первым — туда, откуда не возвращаются.

— Господи, девочка… — Я обнимаю ее, прижимая дрожащую к себе. — Прости меня, идиота! Я и подумать не мог, что ты пережила.

— Отпусти.

— Нет.

Она плачет, пытаясь себя сдержать… Бороться со мной у нее нет сил. Уткнув лицо в ключицу, падает на меня, потому что ноги не держат, а я глажу ее мягкие волосы. Я не знаю, как ей помочь, слышу, как грудь Марины душат всхлипы… Дурочка. Мне самому больно от них, и руки теснее обнимают ее. Так можно и сердце потерять.

— Поплачь, слышишь? — шепчу в макушку. — Со мной можно.

Она мотает головой.

— Можно, — повторяю. — Больше у тебя все равно никого нет.

Человек не может всегда оставаться сильным, и она плачет, дрожа всем телом, выпуская из себя тоску с той силой, с которой все это время держала ее внутри.

Так мы и стоим, пока Марина постепенно не затихает. Даже молча стоим, когда она тихо признается:

— Извини. Я не могу идти.

***

Эта ноша совсем не тяжела. Я поднимаю жену на руки и несу, поддерживая под плечи. Она все так же уткнулась в мою шею, и когда я усаживаю ее в машину, не открывает глаз. Лишь кутается в пальто, откинув затылок на сидение.

Мы едем молча, слушая шум дороги и шелест шин, да и что говорить — событий сегодняшнего дня с лихвой хватит на несколько месяцев. Дед не звонит, значит, Корнеев жив, а сотрясать воздух пустыми разговорами я никогда не любил. Да и Марина не из болтливых.

Она сидит так тихо, что похоже, будто уснула. Но, нет. Когда я заношу ее в дом, а потом в свою бывшую спальню, она держится за меня руками и просит поставить ее на ноги. Не шевелится, но опирается о мои плечи, когда я приседаю, чтобы снять с нее туфли.

Тонкие щиколотки замерзли, мои ладони горячие и хочется провести по ее гладким ногам вверх, согревая кожу. Но я сдерживаю себя и встаю.

— Сними это с меня, пожалуйста, — просит Марина. — Оно такое холодное.

Она говорит о тяжелом драгоценном ожерелье, которое обхватило ее шею, и сейчас мне тоже кажется, что оно ее душит.

Я снимаю с нее пальто и поднимаю руки на шею. Расстегиваю ожерелье с треклятой попытки, пока Марина молча стоит передо мной. Удивившись весу камней, тут же о нем забываю, бросив на кровать.

— Все, — выдыхает она одними губами, по-прежнему не открывая глаз.

Я расстегиваю на запястье браслет и снимаю серьги. Коснувшись шеи и волос, не могу к ним не вернуться. Поднимаю руку и вдруг глажу светлые пряди у виска, задерживая на прохладной щеке ладонь. Провожу большим пальцем по нежной коже, стирая испачкавшую ее тушь.

— Ты скучаешь по нему?

Она понимает, о ком я. Еще вчера не сказала бы, а сейчас тихо признается:

— Очень. — Если бы не ждал ответ, не расслышал бы.

— Он любил тебя?

Она молчит, а я продолжаю гладить ее волосы, спускаю ладонь на шею, смелее согревая озябшую кожу своим теплом. Этого тепла во мне много, всегда было с излишком. Не опалить бы.

— Хотя можешь не отвечать, — говорю негромко. — Я и так знаю, что любил.

Под тонкой нитью ресниц показывается влажный блеск. Несколько капель текут по щекам, я наклоняюсь и касаюсь ее ресниц губами. Это ощущение новое для меня, я никогда не чувствовал в себе подобной необходимости, но не хочу это сдерживать. Подняв вторую руку на голое плечо, тоже глажу его.

Она не отстраняется, только замирает под моими ладонями. Посмотрев на нее, я касаюсь губами ее щеки. Медленно и не спеша, не желая спугнуть своей близостью, спускаю горячее дыхание ниже, касаясь скулы, а затем шеи. Продолжаю гладить Марину, не узнавая себя и не смея остановиться. Не для себя сейчас, для нее.

Опустив ладонь на спину, другой рукой отвожу от лица волосы и наконец решаюсь накрыть губы.

Она не останавливает меня, как я мог ожидать. Просто принимает ласку, словно прислушиваясь к себе под моим осторожным поцелуем, и когда я отпускаю ее, слабо сжимает на моей талии пальцы.

— Нет, — выдыхает. Только сейчас это совсем иное «нет», и ее губы вздрагивают, когда я возвращаюсь к ней, и отвечают: — Не уходи.

Я продолжаю ее целовать, но это и близко не страсть. Это другое. Что именно, я догадываюсь, но даже когда ее прохладные пальцы поднимаются и робко касаются моей спины, все равно готов идти дальше.

Я раздеваю ее — ткань платья легко поддается и скользит по плечам. Она уже не дрожит, но глаз не открывает. Впервые в жизни я ласкаю женщину так нежно, терпеливо, и впервые в жизни знаю, что она не со мной. Но она здесь, в моих руках, и я позволяю себе узнавать ее.

Тонкий прогиб в талии пьянит мысли о самых жарких позах, гладкие лопатки под длинными волосами распаляют желание… Я расстегиваю и снимаю с Марины бюстгальтер, поднимаю ладони по животу и касаюсь обнаженной, нежной груди. Накрываю ее, округлую, пальцами и в подарок за эту ласку слышу у своих губ благодарный стон:

— Еще, пожалуйста…

Она ожила, я вижу, как поднялось ее дыхание и порозовели щеки, но ноги слабые и лучше лечь в постель, чтобы согреться. Откинув одеяло, я укладываю жену на подушку, раздеваюсь сам и ложусь рядом. Нависаю над ней, давая себя чувствовать, и ее ладони тут же находят меня.

У Марины нежная шея и ключицы… шелковая кожа. От нее приятно пахнет теплом, которое мне никогда не было знакомо, но я всегда знал, что оно есть. Верил когда-то глупым мальчишкой, а потом забыл. Существует где-то там, в домах счастливых людей. За красивыми шторами и такими высокими заборами, куда мне никогда не попасть. Тепло близкой души.

Или я схожу с ума, обнимая эту молодую женщину.

Свою женщину, уж это я сейчас хорошо понимаю, потому и руки оторвать не могу. Только сдержать в себе силу желания, чтобы не оттолкнула.

Я целую ее, поглаживаю грудь, и она сама прижимается ко мне. Поднимает руку на шею и сгибает ноги в коленях… Ч-черт! Мой пах буквально скручивает от боли, так я ее хочу. Не знаю, каким был с ней ее первый муж, но последний будет идиотом, если не даст ей сейчас забыться.

Я заслужил. И совершенно не заслужил ее.

Я снимаю с нее бикини, стягиваю с себя боксеры, и провожу ладонью по гладким бедрам. Раскрываю их, давая своей напряженной плоти ощутить контакт с ее кожей. Касаюсь Марины между ног пальцами, лаская и успокаивая… продолжая сходить с ума от желания. Я сейчас готов кончить просто от движения своих пальцев в ней, настолько она горячая и тесная.

Ладони жены поднимаются на мою спину, и я опускаюсь ниже. Наши голые бедра встречаются… и для всего уже поздно. Только бы не пустить жадность в руки. Я упираюсь в нее, готовую меня принять, поднимаю под ягодицы и вхожу глубже, тут же встретив ударивший в мои губы жар ее дыхания.

Эта близость, словно первая, такая же острая и необходимая. Когда секс не поиск удовольствия, а глоток воздуха, возвращающий к жизни. И нам хватает одного длинного поцелуя и нескольких движений навстречу друг к другу, чтобы, прижавшись телами, кончить.

Я накрыл ее собой и слышу под грудью стук ее сердца. Я не насытил желание, только разбудил. Мне хочется вжаться в нее, сделать своей, узнать ее тело и полнее почувствовать вкус. Услышать голос… у Марины красивый голос. И улыбка, я помню… Но сегодня ее доверие остужает меня.

Надеюсь, я хотя бы согрел ее.

Я приподнимаюсь на локте, и она открывает глаза. Они еще мокрые от слез, но удивительно ясные, из которых исчезла сталь, но появилась голубизна — словно дождь очистил осеннее небо. Мы смотрим друг на друга, и я вдруг боюсь, что она отпрянет. Закричит, оттолкнет меня или ударит… Но она все смотрит и смотрит, словно впервые видит.

— Не карие. У тебя синие глаза, Борзов… — негромко произносит. — У Сашки тоже были синие.

Я смещаюсь с нее — выдержать меня на себе непросто, и ложусь рядом. Все во мне противится отпускать Марину.

— Спасибо, — выдыхает она, и только потом опускает ресницы. Отворачивается, повернувшись на бок, разрешая мне ее обнять.

Я протягиваю руку и выключаю светильник — мне больше некуда идти и не к кому. Я притягиваю жену к себе, и она тихо лежит у моей груди, пока мы не засыпаем.

И это тоже для меня впервые.