Глава 12

Мы сидели втроём за столом, заваленным бумагами, папками, заметками. Макаров устроился по центру, раскинув свои рукописи с видом человека, готового начать штурм крепости. Максим сидел чуть сбоку, как всегда сдержанный, и делал пометки на полях. Я сидела напротив, с карандашом в руке и тенью раздражения, нарастающего внутри.

Первые пятнадцать минут всё шло более-менее терпимо. Макаров ворчал, кивал, поднимал бровь, когда видел правки, но молчал. Потом начал.

— Вот здесь, — он ткнул пальцем в середину абзаца, — зачем вы вообще сократили это предложение? Оно теряет смысл. Оно должно быть длинным. Здесь дыхание автора.

Я не успела ответить, Максим сказал первым:

— Оно было перегружено. Потерялась логика. Слишком много деталей, сбивающих фокус.

— Логика, логика, логика… — буркнул Макаров. — А где интонация? Где жизнь? Мне кажется, вы, Максим, забываете, что текст — это не только конструкция, но и ритм души.

Максим выдержал паузу.

— Я стараюсь не забывать. Просто душа читателя не всегда в силах переварить четырёхстрочные предложения.

Я сжала карандаш. Не то чтобы мне не хотелось вступиться, просто я знала, чем это закончится. Но Макаров уже повернулся ко мне:

— И вы, Анна, тоже с этим согласны?

Я пожала плечами.

— Здесь текст просто утонул. Вы увлеклись описанием и потеряли главную линию.

— Я не увлёкся, — резко перебил он. — Я строю атмосферу. Вы вечно хотите убрать “воду”, но, простите, иногда из-за неё строится вся плотина.

Я почувствовала, как во мне что-то дрогнуло.

Максим бросил взгляд в мою сторону, очень быстрый, предупредительный. Как будто хотел сказать: «Не надо. Не сейчас». Но было поздно.

— Плотина, конечно, важна, — сказала я ровно. — Но если из неё каждый раз течёт по три литра самолюбования, возможно, стоит подумать об инженерных ошибках.

Тишина.

Макаров медленно опустил листы. Посмотрел на меня. В глазах не гнев, а снисхождение. Что было хуже.

— А вы, оказывается, с характером. Я-то думал, за вами только отчёты, правки и умение правильно расставлять запятые.

— За мной стоят тексты, которые можно читать. И не только вам, но и людям, которые не думают, что весь мир обязан вникать в каждую вашу полуфразу.

Максим положил карандаш.

— Думаю, стоит сделать перерыв, — сказал он спокойно. — Пять минут. Освежим головы.

Я откинулась на спинку стула, скрестила руки. В голове стучало: для чего? зачем ты это сказала? Но остановиться не могла. Я смотрела на Макарова и чувствовала, как всё, что накопилось, ищет выход.

Потому что это было не только о тексте. Не только о претензии. Это было о том, что меня снова отодвинули. Снова сделали зрителем. Снова оставили вне сцены.

Всё, что было между мной и Максимом в эти дни, все тепло, доверие, тишина без напряжения теперь исчезло. И я снова просто редактор. Очередной голос в комнате, который Макаров игнорирует, а Максим... не защищает.

И я не узнавала себя в этом раздражении. В этой боли. Я не привыкла так сильно чувствовать. Не там, где раньше была только работа.

Максим встал, прошёл к камину, начал подкидывать дрова. Макаров остался сидеть, но на меня больше не смотрел. Я сидела на стуле и понимала, что, возможно, только что сорвала всё. Или, наоборот, впервые показала, кто я на самом деле.

****

Кухня всегда казалась мне самым безопасным местом в этом доме. Даже без света. Здесь был запах чая, потрескавшиеся плитки, кружки, с которых мы пили свой выживальческий чай. Здесь начинался наш «мы». Тот, который длился недолго, но был настоящим.

Максим стоял у окна. В руках был кружка с остывающим чаем. Он не пил, просто держал. Лёгкий пар всё ещё тянулся к стеклу, где подтаявший иней начинал расползаться по краю.

Я вошла тихо. Он услышал, но не обернулся.

— Мы можем поговорить?

Он кивнул. Всё ещё не смотрел на меня.

Я подошла ближе. Остановилась у края стола.

— Я не злюсь, если ты так думаешь, — начала я. — Но мне… больно.

Теперь он повернулся.

— Я заметила, как ты снова стал другим. Закрылся. Ушёл в эту свою отстранённость. И я понимаю почему. Правда. Но мне всё равно… чертовски не по себе.

Он молчал. Я продолжила.

— Мы были на холме. Мы говорили. Ты смотрел на меня не как на подчинённую. Я на тебя не как на босса. И это было так по-настоящему… А потом он пришёл. И всё стерлось.

Максим поставил кружку на стол. Подошёл ближе.

— Я не сдался.

— А что ты сделал?

— Я испугался.

Эти слова прозвучали тихо. Без пафоса. Почти как признание в преступлении.

— Испугался чего? — прошептала я.

— Того, что сделаю шаг, за которым не будет дороги назад. Что открою что-то между нами и не смогу вернуться к тому, как было. А я всегда возвращаюсь. Я привык держать дистанцию. С людьми, с чувствами. Даже с самим собой.

Я смотрела на него, и сердце будто сжималось от этих слов. Не потому что они были неправильными. А потому что были — слишком честными.

— А теперь?

Он покачал головой.

— А теперь я понимаю, что, возможно, мы уже сделали этот шаг. Просто оба делаем вид, что стоим на месте.

Я сделала полшага вперёд.

— Почему ты не сказал ничего тогда? Когда я засыпала у тебя на плече. Когда мы сидели у камина. Когда я хотела услышать хоть что-то… кроме молчания?

Он выдохнул.

— Потому что я не умею быть в настоящем. Я всегда в будущем. Всегда думаю, как это закончится. И как это возможно закончится пугает меня больше, чем одиночество.

Тишина между нами натянулась, как нитка. Один неловкий рывок и она бы порвалась.

— Я не прошу тебя сейчас решать, — сказала я. — И не требую, чтобы ты что-то выбирал. Я просто хочу, чтобы ты знал: я больше не готова быть только «удобной». Я не просто редактор в этой истории. Я тоже её часть. И мне надоело, что меня выкидывают при первой возможности.

Он подошёл ближе. Очень близко.

— Я никогда не хотел выкидывать тебя. Я… просто не умею удерживать тех, кто стал мне важен. И потому чаще всего не даю им подойти.

Я кивнула. В груди стало тепло. Больно, но тепло.

— Значит, ты просто боишься?

Он посмотрел в глаза.

— Ужасно.

— А я боюсь остаться там, где меня не видят.

Он протянул руку. Осторожно. Как будто боялся, что прикосновение разрушит то хрупкое, что между нами держалось последние сутки. Его пальцы коснулись моей руки легко, почти случайно. Но это касание сказало всё.

— Я вижу, Аня, — тихо сказал он. — Вижу.