Глава 24

В издательстве существовала определенная схема обсуждения новых книг. Вот рукопись поступает, проходит первую вычитку у назначенного редактора, получает новую версию и уже потом поступает к главному редактору. А после мы всей командой собираемся и обсуждаем написанное. Сегодня на обсуждении была моя рукопись. Одного известного автора, у которого, если честно, почти не было таланта, но было громкое и известное имя. Что могло принести нашему издательству “много полезного”.

Я внесла правки как могла. И не только стандартные, а кое-где полностью переписала реплики, убрала затянутость в монологах, добавила ритма в главы. В общем-то обычная рутина.

Но, судя по всему, этого оказалось слишком много.

Мы сидели в переговорке. Воронцов смотрел на экран проектора, где был открыт мой файл с правками, а в руках держал напечатанную оригинальную версию. Его губы сжались в тонкую линию, брови нахмурились.

— Анна Анатольевна, — вдруг сказал он громко, резко. — Можно уточнить, зачем вы прошлись по авторскому тексту бульдозером?

Я сначала не поняла, отвыкла от такого резкого, холодного тона.

— В каком смысле? — я попыталась говорить ровно.

— В том смысле, — сказал он, проводя курсором по экрану, — что вы здесь не просто поправили текст, а полностью переформулировали его. Вот тут. И тут. Это уже не стиль самого автора, а ваш. С каких это пор вы у нас стали писателем?

В комнате повисла гробовая тишина. Я почувствовала, как Вера чуть напряглась рядом. А стажеры переводили взгляд с меня на Максима, понимая, что что-то не так, но боясь произнести что-то вслух.

Я прикрыла глаза. Выдохнула.

— Максим Викторович, вы же сами говорили… Я не…Это не моя самодеятельность, это редактирование заведомо провального текста.

Он усмехнулся.

— Редактирование — это когда вы бережно работаете с текстом автора, направляя его мысли в читаемое русло. А не переписываете его заново, потому что вам кажется, что “так звучит лучше”.

Я чувствовала, как в груди разгорается пожар. Слёзы подступили к глазам, но в этот раз не от обиды, а от ярости. От того, что он, мужчина, с которым мы целовались всего пару часов назад, сейчас ведет себя как полный мудак и слишком сильно делает вид, что я для него никто. Только «редактор, не умеющий правильно работать».

— Может, в таком случае, вам стоит отредактировать текст самому? — выпалила я. — У вас ведь это неплохо выходит! Покажите мне, как это делается! Главное, сделайте это публично! Чтобы ВСЕ знали!

Он замер. Его глаза на секунду потемнели.

— Это не публичная порка, Анна. Я просто указываю на грубые и ненужные вмешательства с вашей стороны.

Я рассмеялась. Резко. Очень горько.

— Нет, конечно, не публичная порка. Ну что вы! Мы делали такое сотни раз! Сотни! Но этот… этот напыщенный индюк, перед славой которого вы бегаете как собачонка, возомнил себя великим автором! Являясь на самом деле… дешевым, бульварным писакой! А вы… вы же… просто… напыщенный мудак!

Теперь все за столом замерли в ожидании. Вера ахнула, прижав руку ко рту.

Я встала. Быстро. Резко откинув стул.

— Удачи с правками, Максим Викторович. Видимо, вам действительно виднее, как должен выглядеть чужой бездарный текст. Особенно, когда все ваши тексты и фразы настолько идеально отрепетированы!

Он открыл рот. Закрыл.

А я уже неслась к выходу. Слёзы текли по щекам. Прямо вот так. Прямо перед всеми. А я уже не пыталась их сдерживать.

****

В туалете я заперлась в первой же кабинке, села на крышку унитаза и уткнулась лицом в ладони. Плечи тряслись. Слёзы не останавливались, и были они не только из-за его резких слов и отвратительного поведения. А из-за чувства предательства.

Не потому, что он не согласился с тем, как я сделала свою работу. А потому, что он выбрал публично высказать на этот счет. Резко. Холодно. Да, мы договорились держать дистанцию… но это… это было слишком. Как будто между нами вообще не было ничего.

— Ничего, — прошептала я.

И это слово ударило по мне сильнее, чем все случившиеся.

Через двадцать минут я вышла. Умытая. С красными глазами, но с прямой ровной спиной. Вера ждала у двери.

— Он не имел права так делать. — тихо сказала она. — После всего, что между вами было. И он...

— Пожалуйста, Вера, — остановила я её. — Не сейчас. Я тебя очень прошу.

Она кивнула. Ничего не сказала и отошла в сторону, давая мне пройти к выходу.

****

По пути домой я все время пыталась успокоить дыхание, остановить мысли, перестать снова и снова прокручивать в голове то, как он намеренно, холодно, публично... поставил меня на место.

Когда я, наконец, добралась домой, в квартире было темно и тихо. Только Персик встретил меня у двери, потерся о ноги и громко мяукнул, как будто сразу понял, что мне плохо.

Я переоделась в растянутый свитер, завязала волосы в небрежный пучок и села на ковер перед диваном, обняв ладонями чашку чая. Телефон валялся рядом выключенный. Я не хотела на него смотреть. Потому что если от него придёт сообщение… я сдамся, я отвечу, и тогда это будет проявление моей слабости. А если не напишет… это будет конец.

Прошло больше часа. Я уже собиралась встать, пойти умыться и лечь спать, когда услышала звонок в дверь.

Один, пауза, еще один, и еще. Я застыла.

— Только не ты, — прошептала я, идя к двери. — Пожалуйста, не ты. Или... нет, будь ты. Но если...

Я вздохнула и открыла дверь.