Глава 7

Сначала я даже не поняла, что проснулась, просто открыла глаза, вгляделась в сероватый свет за окном и только потом осознала, что камин почти догорел, плед сполз с плеч, а книга, с которой я заснула, теперь аккуратно лежит на столике рядом.

Я встала, накинула кофту, прошлась босиком по деревянному полу до кухни, включила свет по привычке и снова вспомнила, что электричества нет. Всё как вчера. Вода в кувшине была ледяной. Воздух в доме всё ещё держался тёплым благодаря камину, но чувствовалось, что долго он не продержится, если не растопить снова.

На столе я заметила лист бумаги. Почерк был аккуратный, строгий, узнаваемый.

«Вышел во двор за дровами. Если меня долго нет, пожалуйста, не паникуй. Максим.»

Сухо. По-деловому. По-максимовски. И всё равно в этих строчках было что-то... личное. Особенно это «не паникуй». Не указ, не издевка. Забота? Может быть. Или я просто начинаю надумывать.

Я присела обратно на диван, прижимая листок к груди. Мне было непривычно не видеть его. За эти пару дней он стал чем-то вроде ориентира, иногда раздражающим, но устойчивым. Как якорь. И это, если честно, немного пугало. Я ведь привыкла считать его угрозой. Мужчиной, рядом с которым всегда надо держать щит. А теперь... он вышел за дровами, и в доме сразу стало пусто.

— Так, хватит, — пробормотала я себе под нос. — Надо чем-то заняться, пока не скатилась в романтизацию.

С кухонной полки я достала маленькую кастрюлю, нашла коробку с чаем и поставила воду на плиту. На столе остались хлеб и варенье , что ж, утро вполне себе деревенское.

Пока я возилась, из-за окна донёсся знакомый скрип снега. Я подскочила к занавеске, фигура двигалась к дому, с охапкой дров в руках. Максим. Шапка сбилась набок, куртка в снегу, руки немного дрожат от тяжести. Я не успела подумать, как уже вышла в коридор и открыла ему дверь прежде, чем он дотянулся до ручки.

Он шагнул внутрь, отряхнул ботинки, и, не глядя на меня, кинул дрова у входа.

— Топливо доставлено. Осталось выжить ещё сутки. Или трое, — пробормотал он.

— Я думала, ты ушёл навсегда, — фыркнула я, но не жёстко. — Уже собиралась писать завещание.

— Начинай со списка книг, которые хочешь оставить миру. Я завещаю тебе «Войну и мир», если не вернусь снова.

— Великолепно. Скука и куча страниц.

Он усмехнулся, потирая ладони.

— У тебя что-то кипит? — кивнул он на плиту.

— Чай. Аромат «Холод и выживающие».

— Идеально.

Мы разошлись по своим маршрутам, я к столу, а он к камину. Он подбросил дров, осторожно, без спешки, как всегда делает всё — точно, по делу. Пока он возился, я смотрела на него украдкой. Было странно, что я знаю, как он морщит лоб, когда что-то оценивает. Как у него одна бровь всегда чуть выше. Как он не выносит хаоса, даже в разложенных поленьях. Я не должна была это замечать. Но все же замечала.

****

— На улице уже не минус двадцать, но всё ещё «не хочется жить». Хотя утки, кажется, всё равно чувствуют себя отлично. Видела следы у сарая.

— Значит, мы точно не в апокалипсисе. Если утки живы , то значит всё под контролем.

— Чай готов. И варенье с хлебом. Скромный завтрак в духе «выживающих»

— Лучше, чем кофе из автомата и сухой крекер на планёрке.

— Есть идея, — сказал он, отставляя кружку. — Мы можем заняться текстом Макарова. У нас всё равно была запланирована работа с рукописью. И пока есть свет от окна и тепло от камина — это лучше, чем просто сидеть.

— Ты серьёзно? Мы в лесном доме без связи, электричества. И ты предлагаешь редактировать текст?

— А почему нет? — он пожал плечами. — Мы оба всё равно не привыкли сидеть без дела. И если честно, мне кажется, это поможет не сойти с ума.

— Ты невыносимо рационален.

— Спасибо. Это лучше, чем быть истерично бесполезным.

— А вариант почистить снег? Тоже есть в списке?

— Если ты хочешь, то можем начать с этого. Но я решил, что лучше сначала поработать головой. А потом уже руками.

Я кивнула. Странно, но я и сама хотела заняться чем-то, что вернёт мне контроль. Хоть частичный. А редактирование — это привычный ритуал. Там всё по полочкам. Слова, структура, логика. В хаосе был порядок.

— Ладно, — сказала я. — Макаров хотел, чтобы мы начали с пятой главы. Там как раз была каша.

— Я её читал, — кивнул Максим. — И уже морально готов расставлять запятые и менять фразы.

— Тогда собирай силы. Мы идём в бой.

— Спасибо,за то, что не даёшь паниковать. Даже когда я на грани.

— Я просто не умею по-другому, — ответил он. — Но если тебе это помогает, то значит, все это не зря.

****

Распечатанная рукопись Макарова заняла почти весь журнальный столик. Бумаги, ручки, наши заметки. Старомодно, но в отсутствии ноутбуков и света всё было идеально. Я порадовалась, что мы чаще всего читаем рукописи в бумаге.

Я пробежалась глазами по странице, потом снова вернулась к началу абзаца. Что-то в нём не работало, ритм сбивался, переход между сценами был резким. Я уже почти прицелилась в нужное место, когда услышала его голос:

— Не трогай это. Он это писал как единственный кусок без правок. Помнишь?

— Помню. Но это не значит, что он прав. Это просто... его каприз.

— Или попытка сохранить дыхание в тексте. Тут есть эмоция. Не идеальная, но живая.

— А ты с каких пор стал адвокатом авторских слабостей? Ты же всегда был за структуру и логику.

— Я всё ещё за структуру и логику. Но иногда хаос в тексте — это единственное, что даёт почувствовать, что за ним стоит человек. А не только схема.

Я на секунду замолчала. Это был тот момент, когда мне хотелось спорить, но не хотелось делать это с ним. Он говорил без нажима, без привычной жёсткости. И именно это обезоруживало.

— Хорошо, — кивнула я. — Но тогда мы хотя бы поправим диалоги. Герои не разговаривают, они обмениваются монологами. Как будто ведут судебный процесс.

— Тут я не спорю. Можешь разносить. Разрешаю.

— Как щедро.

— Знаешь, в обычной жизни мне гораздо проще. Когда всё по расписанию. Когда будильник, метро, работа, кофе, рабочие письма, правки, макеты… Даже стресс там и тот предсказуемый. Управляемый. А тут я…Не знаю, кем быть. Тут нет шаблона. Никакого плана. Только снег и случайный человек рядом. Это выбивает.

Максим поднял взгляд. Я ждала привычного комментария, что-то вроде «соберись» или «адаптируйся». Но он лишь кивнул.

— Я понимаю, — сказал он. — У меня тоже так было. Когда отец умер.

Я замерла. Он никогда не говорил о семье. Вообще. Ни разу.

— Всё тоже шло по графику. Работа, встречи, дедлайны. А потом пустота. Ни задач, ни звонков, ни смысла. Просто день, когда ты не знаешь, как встать с постели. И никто не сказал, как нужно. Потому что плана на это — нет.

Я не знала, что сказать. Просто молчала.

— После этого, — добавил он, — я начал строить всё вокруг по четкому плану. Потому что, когда мир рушится, проще спрятаться в запланированную рутину, чем признать, что ты не знаешь, как жить дальше.

— Прости.

— За что?

— Просто… жаль, что ты через это прошёл.

Я посмотрела на него и впервые не увидела в нём ни начальника, ни логичного аналитика. А только человека. С потерями, со своими страхами, с тем же стремлением хоть как-то удержаться в этом зыбком мире.

И, что удивительно… Это сближало.