Глава шестая
Лиза
– А если бы был шанс?
Я отрываюсь от коробки с мылом и поднимаю на Алевтину взгляд.
– Шанс на что?
– Вернуть мужа. По тебе не скажешь, что ты довольна расставанием.
– Невозможно вернуть то, от чего сама отказалась, – пожимаю плечами я. – Что было, то прошло. Наш брак закончился.
– А на вопрос так и не ответила.
Алевтина неторопливо одевается. А мне не хочется домой, и, хоть она и не против, я решаю разобраться с новогодними коробками. Офис нужно украсить к новому году, для клиентов и сотрудников, причем сделать это в европейском стиле, потому что «ЛЛ-групп» – серьезная фирма с миллиардным оборотом. Ну или что-то такое, я не запомнила и половину из пафосного внушения Алевтины. Только то, что в банкетном зале на девятом этаже непременно будет праздник для партнеров и, если вдруг он изъявят желание обсудить рабочие вопросы, нужно, чтобы в каждом коридоре фирмы их преследовало праздничное настроение.
– А в костюм рождественского оленя одеваться не надо будет? – хмыкнула я тогда, больше занятая мытьем стены, на которую кто-то брызнул тонером для принтера, чем размышлениями о празднике.
– Не надо. Но форму мы тебе сменим, а еще займешься подарками для сотрудников. Я все закуплю, а ты разложишь, оформишь и накануне корпоратива отнесешь к Каренину в кабинет. Поняла?
– Нет.
– Что тебя смущает?
– Я все еще уборщица?
Алевтина тогда рассмеялась.
– Разбирайся со своим бывшим сама, Елизавета, я только делаю, что мне велят. Но если тебе интересно… недавно он уволил няню.
Мое дыхание перехватило, а сердце несколько раз кувыркнулось в груди – Леша уволил Жанну?!
– Прислугой и личными сотрудниками шефа занимаюсь так же я, поэтому Жанна заходила за расчетом. Алексей специально попросил встретиться с ней в кофейне, полагаю, чтобы вас не сталкивать.
С этого-то и начался непосредственно разговор. Но я бы под страхом смертной казни или увольнения не призналась, что вернуть свою семью стало несбыточной мечтой. Нет уж, проще делать вид, что наши с Лешкой пути давно разошлись, а чувства угасли, и сейчас я просто хочу быть ближе к ребенку. Хотя ничерта они, конечно, не угасли. Тлеют внутри маленькие угольки, и тлеют долго, болезненно. Я забросила книги, фильмы, музыку. Единственным развлечением, самым захватывающим сериалом и любимой историей стали фантазии о том, как мы могли бы быть вместе.
– Ты точно не собираешься домой? – спрашивает Алевтина. – Могу подбросить.
– Нет, я займусь елкой в кабинете начальства.
– Елкой?
По ее лицу я понимаю, что она совсем мне не верит. Наверняка боится, что я снова просплю работу, всю ночь, проведя в объятиях бывшего мужа на его офисном диване.
– Бросьте, Каренин уехал. В офисе только охрана. Я закончу с елкой и поеду домой. Мне не нравится там. Холодно и скучно. Здесь красивый вид, есть чем занять голову и руки и…
Я трясу небольшой жестяной коробочкой с кофе.
– Хорошая кофемашина.
– Ладно, – наконец со вздохом машет рукой женщина. – Как знаешь. Но вот тебе мой совет – не пропадай на работе, вместе с тобой пропадает жизнь.
Жизнь… если бы она была. Безмерно тоскливому вечеру в компании пустой холодной квартиры я всей душой предпочту наряжать елку в офисе с панорамными окнами, видом на город и… горячими воспоминаниями о бывшем муже.
Прежде, чем взять коробку со всякой новогодней ерундой, я разрываю пакет с новой формой для обслуживающего персонала. Хм-м-м… почему у меня возникает ощущение, что Алевтина ненавязчиво пытается подтолкнуть меня к Каренину? Ибо короткое темно-зеленое платье уж точно не смотрится униформой уборщицы. А как я буду в нем мыть пол?! А протирать плинтус? Безумие какое-то.
Придется поговорить с Лешкой. Раз уж он придумывает мне новые задания.
Хотя в последние несколько дней он удивительным образом отказался от трудоголизма: приходит около девяти и уходит в шесть, вместе со всеми. Теперь ясно, что наверняка он отдал Темку в садик и не может больше задерживаться на всю ночь. Интересно, что там с Жанной?
Нет! Нет! Я поклялась больше не совать нос в жизнь бывшего мужа. Я должна быть очень осторожной, и… есть еще одна причина, по которой я хочу задержаться в офисе. И это компьютер. Упаси бог, не Лешкин, конечно. В комнате для персонала стоит небольшой стационарный комп с МФУ, где я печатаю объявления или сканирую накладные на всякие расходники. Я очень хочу нарыть максимум информации о Вадиме. Из головы никак не выходят вопросы, которые он задавал и то, что сказала Алевтина.
Зачем он так живо интересовался, все ли у нас кончено с Лешкой и приглашал на обед, хотя видел нас в кабинете? И не только в кабинете – он ведь был и в отеле.
Я пыталась убедить себя в том, что это лишь ревность, и Вадим испытывает ко мне чуть больше, чем симпатию. Но все равно решила проверить. И сейчас собираюсь сначала сделать себе кофе, затем заняться украшением начальственного кабинета, благо сегодня в приемной и у Лешки установили по небольшой пушистой елке. А потом, когда в здании окончательно никого не останется, сесть за комп и немного покопаться в сети. Не будет лишним изучить профили Вадима в соцсетях и то, что найдется в поисковике по его фамилии.
Просто потому что однажды я уже недооценила мужчину, которому очень нравилась. И чуть не поплатилась за это целым миром. Отделалась парой шрамов, ночными кошмарами и холодным одиночеством.
Офис новый, и вся новогодняя ерунда тоже новая. Удивительно, но она даже рождает новогоднее настроение. Я живу надеждой, что Артемке передадут игрушку, хоть это и не очень честно: втайне я надеюсь, что сын поймет, от кого подарок. И что он еще помнит меня и, возможно, ждет.
Когда я захожу в кабинет Лешки, то ошеломленно останавливаюсь посреди помещения. Меня сбивают с толку две вещи. Первая – запах. Удивительный запах хвои, снежного леса и праздника, который наполняет все вокруг. Это не ароматизатор, не саше и не капли эфирного масла, это настоящая ель в небольшой кадке. Припорошенная снегом, высотой в метр с небольшим, но ель!
А вторая – Лешка. Он лежит на диване, задумчиво смотрит в потолок и выглядит… как-то странно.
– Я думала, ты уехал.
– Я уехал. А потом вернулся.
– Зачем?
– Привез елку.
– Зачем? Утром ведь ребята поставили искусственные.
– Мне захотелось настоящую.
– Она классная. Я в восторге. Не возражаешь, если я займусь новогодним декором? Алевтина повесила его на меня.
– Знаю, – усмехается Каренин. – Это я велел.
– Зачем?
– О-о-о, это проявление моего коварства. При всей безусловной замечательности Алевтины, при ее высоком профессионализме, преданности, уме – и так далее, у нее вкус – как у сценического образа Филиппа Киркорова. Не пойми меня неправильно, я уважаю Филиппа Бедросовича как артиста, но совершенно не готов работать в окружении э-э-э… всех цветов его настроений.
Я хихикаю, представляя себе сверкающий блестками, перьями и гирляндами офис.
– Поэтому я поставил условие – европейский стиль. Ну и намекнул, что ты неплохо в нем разбираешься.
– Но я в нем не разбираюсь.
– Боже, Лиза, просто наряди елку рядочками одинаковых шаров и обзови ее европейской. Клянусь, я не выдержу гигантских серебристых букв «Пришла зима нарядная» на стене в коридоре.
– Окей. Сделаю что смогу.
И все же мне кажется, с мужем что-то не то. Хотя главное «не то» заключается в том, что я продолжаю называть Лешку мужем, с завидной регулярностью забывая добавлять «бывший». И еще мне очень хочется украдкой на него смотреть. Поэтому я делаю это то в отражении стеклянных серебряных шаров, то делая вид, будто наряжаю заднюю часть елки.
Наконец решаюсь спросить:
– Ты точно в порядке?
И тут он достает из рубашки градусник! Обычный ртутный градусник, который я не заметила, когда вошла! Смотрит на него, хмурится – и едва заметно морщится, будто от головной боли.
– Ты заболел? – как идиотка спрашиваю я.
– Подпростыл.
– Тебе надо домой. В постель, чай с лимоном и таблетку ибупрофена.
– Не могу. Там Темыч только выписался в садик после простуды. И мама, которая панически боится простуд. Ну, ты помнишь ее.
О, да, я ее помню. Кажется, Лешку ввергает в печаль не столько простуда, сколько перспектива проводить вечер в компании матери. Хотя Артемка всегда любил бабушку. Значит, вот кого вызвали на замену няне.
– Дай сюда, – со вздохом я забираю градусник. – Ого, тридцать восемь и восемь?! Ты что, сосульки ел?! Что у тебя болит?
– Ничего. Просто жар. И голова трещит.
– Принесу тебе таблетку.
– У тебя есть жаропонижающее?
– В аптечке Алевтины есть все.
Должно быть, она действительно отличный сотрудник, потому что в этом офисе не страшно болеть: в большом белом чемоданчике с красным крестиком есть и таблетки от простуды, и от желудка, и от всего, что только можно представить.
Когда я даю Леше таблетку и стакан воды, то не могу удержаться от того, чтобы проверить температуру лично. Впрочем, в прошлой жизни я бы прижалась к его лбу губами, но сейчас не могу решиться, и просто трогаю ладошкой.
– Офигеть! Леша! На тебе можно жарить яичницу! Ты хорошо держал градусник?! Тут не тридцать восемь, а все сто!
– Да, мамочка, – ерничает он, – я хорошо держал градусник. Просто у тебя рука холодная.
– Ничего она не холодная.
– Ты стакан держала. Он холодный.
Закатив глаза, я снова касаюсь его лба – и он действительно кажется не таким раскаленным. Очень и очень странно.
– Тебе нужно к врачу, Леш. Послушать легкие и посмотреть горло.
– Мне нужен стакан глинтвейна и посмотреть, как ты превращаешь растопыренную елку в европейскую.
– Вот еще! Не шути с простудой, вспомни, как у Темки болела спина, и мы неделю мазали ее мазью, а оказалось, что это пневмония?! Хочешь лежать в больнице и еще полгода кашлять? Так, встань!
Каренин хмурится, но его удивление мне на пользу: послушно садится на диване. Я достаю смартфон, включаю фонарик и нахожу в аптечке одноразовый шпатель.
– Открой рот!
– Лиза, я…
Улучив момент, я сую шпатель ему в рот, и Лешке ничего не остается, как высунуть язык.
– Видно плохо, но налета, вроде, нет. Да и вообще горло какое-то не красное.
– А знаешь, почему, Лизон?
Я едва заметно вздрагиваю от знакомого шутливого имени.
– Почему?
– Потому что ты – училка, а не педиатр. Если хочешь заглянуть мне в какое-нибудь отверстие, то лучше в ящик стола.
– Зачем в ящик стола?
– Там ключи. Возьми.
– Какие ключи?
От машины? Он что, хочет, чтобы я отвезла его к врачу в такой час? Нет, наверное, в приемном покое нас примут, да и круглосуточных частных клиник полно, но у меня даже нет прав!
Однако в ящике я нахожу ключ-карту с логотипом бизнес-центра и красивым серебристым числом «13».
– И что это?
– Ключ от квартиры на тринадцатом этаже. В здании сдаются апартаменты. В основном посуточно, но если ты владелец, то можно договориться и снять на долгий срок.
– Не понимаю.
– Ты будешь там жить.
– Что? Нет! Леша! Так нельзя!
– Попробуй, запрети.
– Я ничего не собираюсь тебе запрещать. Я просто не буду там жить. Ты же не потащишь меня туда силой на глазах всего офиса? И всех арендаторов отсюда и до тринадцатого этажа.
– Потащу, – вполне серьезно отзывается муж.
Я открываю рот, чтобы высказать ему все: как он мучает меня своим меняющимся отношением, как больно вот так общаться с ним и не иметь возможности вернуться в семью, как мне хочется увидеть сына и как страшно, что Герасимов узнает и обозлится. Как я запуталась и жалею, что не попросила о помощи тогда, еще когда мы были счастливо женаты.
И как мне жаль, что я стала виновницей смерти его отца.
Но все это не успевает сорваться с губ: в дверь стучат, и в кабинет просовывается рыжая голова какого-то парня. Я знаю его, он работает в охране и иногда приходит к Алевтине пить чай. Та с материнской заботой жалеет новенького, вчерашнего школьника, и постоянно подкармливает его домашним печеньем. Хотя она и меня подкармливает.
– Алексей Кириллович, я все купил.
– Спасибо, Костя. Поставь на стол, можешь быть свободен. Оставь сдачу себе за хлопоты.
– Спасибо, Алексей Кириллович.
Мы дружно смотрим, как из пакетов парня на стол кочуют три запотевших контейнера и два больших бумажных стакана, от которых исходит умопомрачительный аромат нового года: горячего красного вина, специй, цитрусов.
– Что? – поднимает брови Леша, когда я укоризненно качаю головой. – Я собирался самоизолироваться в офисе, включить сериальчик и есть всякую гадость.
– И поэтому заказал… – Я смотрю в контейнеры. – Мясо по-китайски, сельдерей со спаржей и баклажаны в кляре? Да еще и с двумя стаканами глинтвейна? И приборы на двоих… к тебе придет любовница? Мне кажется, ее не очень вдохновит то, как я наряжаю елку. Но могу надеть новую форму. Она точь-в-точь как у Рудольфа, того милого оленя из мультика…
– Когда ты нервничаешь, ты всегда так много говоришь, – усмехается Леша.
Ложится обратно на диван и преувеличенно жалобно просит:
– Дай, пожалуйста, глинтвейн. Очень хочется горячего.
– Вообще-то врачи рекомендуют что-то безалкогольное.
Но он выглядит таким несчастным, что я сдаюсь. Мужчина и температура – это самая комичная и одновременно жалостливая картинка на свете. Он жадно пьет, ничуть не смущаясь того, что стакан обжигающе горячий. А я пользуюсь случаем и снова прикасаюсь к его лбу.
– Странно, совсем не горячий…
– Я ведь выпил таблетку жаропонижающего.
– И она подействовала за десять минут?
– Я выпил ее на голодный желудок.
Я продолжаю с подозрением смотреть на мужа.
– В чем ты меня подозреваешь?
– В том, что ты, например, не хочешь ехать домой к матери и симулируешь простуду. И знал, что я задержусь, поэтому вовремя подсуетился с едой.
– Если бы я хотел остаться с тобой наедине я бы не выдумывал дурацкие предлоги и не кашлял на елку в кабинете. Я бы просто велел тебе спуститься в апартаменты, и ты бы пришла. А знаешь, почему?
Он протягивает руку и проводит ладонью по задней поверхности моего бедра. Даже через тонкую ткань брюк я чувствую словно удар током, и закусываю губу.
– Потому что ты не можешь мне сопротивляться. Так что побудь хорошей девочкой. Возьми свой глинтвейн, наряди елку, пока я на тебя любуюсь, потом поешь свою любимую китайскую еду, а затем спустись на тринадцатый этаж и отдохни в нормальной постели.
– Леш…
– Лиза! – с нажимом говорит он. – Мне не нравится твоя квартира. Мне не нравится тот район. Ты возвращаешься поздно.
– Я езжу на такси!
– Да там впору нанимать круглосуточную охрану! У тебя в подъезде можно убиться тысячу раз, пока ходишь выкидывать мусор!
Я отворачиваюсь, понимая, что он прав. Чтобы занять чем-то дрожащие руки, хватаю стакан и делаю большой глоток. Горячий сладкий напиток распространяет по телу тепло, а голове дарит приятную легкость. Господи, это божественно… я обедала сто лет назад, и напрасно пью алкоголь, но какой же он удивительно новогодний и вкусный! Просто божественный!
– Если ты собираешься встречаться с Темычем, то только не там.
– Я не планировала приводить туда сына. Есть ведь игровые центры, парки и все такое!
– А выходные? А каникулы? Будешь снимать приличное жилье? На какие деньги, Лиза?
Я удивленно открываю рот и смотрю на мужа. С недоверием, с робкой надеждой и… сметающей все на своем пути волной счастья. Выходные? Каникулы? Мне разрешат встречи с Артемом в таком количестве? Позволят брать его на целый день, оставлять с ночевкой и возить отдыхать?!
– Ну и к тому же я привык заниматься сексом в приятных глазу интерьерах. Бабушкин диван и пожелтевшие обои действуют на нас с потенцией несколько угнетающе.
– А…
Я не могу больше стоять, ноги подкашиваются из-за обрушившейся информации. Сжав стаканчик с такой силой, что глинтвейн вот-вот грозится выплеснуться прямо на колени, я сажусь на стул.
– Зачем ты это делаешь? Ты же… я думала, ты никогда не сможешь перестать меня ненавидеть. Неужели ты вот так легко все простишь и снова впустишь меня в свою жизнь?
– Я тебя не впускаю, а… м-м-м… держу на пороге. До тех пор, пока не выясню, что за фрукт этот Герасимов и какие у вас были отношения.
Дыхание перехватывает от ужаса.
– Нет! Леша! Не лезь к нему!
– Значит, я прав, и ваш роман – нечто более серьезное, чем интрижка ветреной жены и олигарха?
– Наш роман – наше дело! Не твое!
– Дорогая моя, если я планирую допустить тебя к ребенку, я имею право убедиться, что полоумный садист, с которым ты жила, не создаст проблем. Не так ли?
– Он не создаст, пока его не трогают.
– Прекрасно, мой жизненный принцип как раз звучит как «не трогай дерьмо». Но, знаешь ли, хочется знать, кто и где навалил для меня кучу.
Глинтвейн все-таки проливается, на ткани штанов расплывается красное пятно, а на глазах выступают слезы от боли. Он адски горячий!
– Ну, вот, – Лешка встает, – ты как Темыч. Теперь придется что?
– Что? – Я растерянно поднимаю голову.
– Снимать штаны, Лиза. И молиться, чтобы я не начал к тебе приставать. А, и достать новенькое платьице Рудольфа. Во-первых, я хочу на него посмотреть, а во-вторых, надо же тебе во что-то переодеться.
– Я переоденусь в джинсы и поеду домой.
– Твой дом теперь на тринадцатом этаже.
– Леша!
– Лиза!
– Ты… ты…
– Смирись. В моих руках главный козырь. Джокер. Царь-пушка. Хочешь видеть ребенка? Значит перевози вещи на тринадцатый этаж и не смей соваться в алкопритон, где бабка имела неосторожность оставить тебе квартиру. Не хочешь переодеваться? Тогда ходи с волдырем на коленке и в грязных штанах. Не хочешь есть? Сожру сам. Не хочешь меня? Не ври.
– Ты симулируешь?
– М-м-м…
– Я перееду в твои апартаменты, если ты скажешь честно, симулируешь ли ты простуду? – спрашиваю я.
Несколько секунд Леша молчит, а потом со вздохом поднимает руки.
– Возможно, я немного притворился.
– Немного?
– У меня с утра болело горло. И я чихал.
– Чихал, значит?
Мне хочется не то дать ему подзатыльник, не то укусить за какое-нибудь чувствительное место. Что за мужчина! Почему он даже пытаясь изображать злодея и подонка выглядит как озорной вечно взъерошенный мальчишка?
– Что ж, выбирай, либо уборщица в моем офисе плохо работает, и я чихал из-за аллергии, либо с утра я все же был простывший.
– А температура?
– Нагрел о батарею.
– Градусник?! Ртутный?!
Едва я представляю, как лопается стекло градусника, и шарики ртути катятся по белому полу, мне становится дурно. Провести всю ночь в компании дез-бригады, ползая по полу с мотком скотча – я все это проходила, когда Темка вдруг решил, что градусник – классная игрушка и его очень прикольно бросать.
– Погоди, у нас же в доме не осталось ртутных термометров. Я поменяла все на инфракрасные. Ты выкинул их все?
– Нет, – признается Леша. – Я купил его специально.
– А лоб? Я же трогала лоб!
Он показался мне ужасно горячим.
– Тоже нагрел о батарею.
Тут я начинаю смеяться. Сначала тихо, отвернувшись к многострадальной елке, потом в голос, уткнувшись в стаканчик с глинтвейном.
– Что ты смеешься?
– Просто представила, как ты сидишь лбом к батарее, пока я хожу за аптечкой. Леш, зачем ты все это делаешь?
– Затем, что хочу. Заканчивай елку, доедай ужин, и мы спустимся в квартиру. Я реально не очень хорошо себя чувствую и с удовольствием бы поспал.
От неожиданности я роняю пластиковый елочный шар, и он с щелканьем прыгает по полу под стол.
– Ты собираешься спать в моих апартаментах? Леша, ты не можешь прятаться от своей матери.
– Это говорит женщина, которая купила автобусный тур по Европе, когда мама сказала, что поживет у нас две недели.
Туше. Я помню то время – я провела две недели в далеко не новом автобусе, по соседству с какой-то постоянно жующей девицей. Она ела все: колбасу, кусая прямо палку, пирожные, чипсы, газировки. От звуков непрерывного жевания я была готова выпрыгнуть в окно и бежать следом за автобусом. Вернувшись, я еще две недели прихрамывала и ходила на массаж.
– Ну, хорошо, но не делай меня своей сообщницей. Если Георгина Викторовна узнает, что ты прячешься от нее у бывшей жены, она нашлет на меня проклятье.
О, да, Георгина Каренина – женщина исключительно суровой закалки, изящного стиля и тяжелого характера. Она давно развелась с отцом Лешки и не одобряла то, что сын изъявил желание жить с отцом, а еще никогда не любила меня, и раньше это обижало.
Я с легким страхом наряжаю елку, попутно таская из контейнеров аппетитные кусочки мяса и овощей. Чем быстрее убывает глинтвейн, тем больше кружится голова, и меня бросает в жар. Почему-то я уверена, что в планы Каренина не входит сладкий спокойный сон на полу в паре метров от меня.
Но у меня уже нет сил сопротивляться.
Закончив, я удовлетворенно смотрю на результат собственных усилий.
– По-моему, она слегка косая, – задумчиво говорю.
– Забей. Идем, я уже засыпаю. Кстати, платье мне нравится. Оставим его как постоянную форму.
Оно слишком короткое. И я кожей чувствую взгляд мужа, когда на лифте мы спускаемся на тринадцатый этаж. Ключ-карта в моих руках открывает все двери, и вскоре мы оказываемся в небольших апартаментах.
При виде огромного панорамного окна у меня захватывает дух. Можно подойти вплотную, посмотреть вниз, на усыпанную снегом парковку, и представить ощущение свободного полета, наполняющего легкие морозным воздухом.
В апартаментах две комнаты: гостиная, совмещенная с кухней, наполненная светом и пространством, с небольшим уютным диванчиком, обеденной группой и огромным телевизором, под которым обнаруживается игровая приставка. Я лишь мысленно качаю головой, не в силах остановить катящуюся куда-то к чертям собачьим жизнь.
Вторая комната – спальня. При виде огромной постели, усыпанной подушками, я мучительно краснею. А вот Лешу не смущает ничего. Он с наслаждением стягивает пиджак, бросает на пол галстук и неторопливо начинает расстегивать рубашку.
– Что ты так смотришь на меня? – спрашивает он.
– Я собираюсь в душ. А ты померь температуру.
– Лиз…
– Что? Сам ныл, что простыл. Контрольный замер. И Каренин, не дай бог температура будет хоть на десятую долю градуса выше нормы. Я поставлю тебе или банки или горчичники. А может, и то и то.
Получилось довольно грозно. Я иду в душ полностью удовлетворенная произведенным эффектом.
Безумие какое-то. Под горячими струями воды я пытаюсь включить голову и осознать, что происходит, и что мы творим. Мои действия и решения не поддаются никакой логике. Часть меня не хочет сопротивляться тому, что делает Леша, а другая панически боится последствий и готова снова сбежать.
Но сейчас я все равно не могу ничего поделать, все планы покопаться в сети насчет Вадима порушены нахальным симулянтом, а ночь в старой квартире превратилась в душ в дорогущих апартаментах. Дурдом какой-то.
Как бы ни хотелось оставаться в тепле и аромате тропического геля для душа, надо выходить. Завтра будет новый день, завтра мне предстоит хорошенько подумать о том, что происходит и как выпутаться из этой заварушки.
Выйдя из душевой кабины я понимаю, что ни халата ни полотенца в ванной нет.
– Черт… Леша-а-а! Леш! Найди мне полотенце!
Я прячусь за стеклянной перегородкой, когда бывший муж с интересом заглядывает в ванную. Ему, похоже, там хорошо – Леша снял рубашку и расстегнул ремень на брюках.
– Что случилось?
– Найди мне полотенце.
На его лице недоумение.
– Лиза, это новая квартира. Откуда здесь полотенце? Его нужно купить.
– Но гель для душа же есть!
– Да, все расходники есть, потому что за пустыми апартаментами следят.
Он откровенно веселится, наблюдая за мной. Протягивает руку, словно предлагая пойти с ним прямо так, с каплями воды на теле, с насквозь мокрыми волосами.
– Найди мне покрывало. Хоть что-то! Или принеси платье… да, точно, принеси платье!
– У меня есть идея получше. Хватит капризничать, идем в постель.
– Леша-а-а-а…
– Ты до сих пор собираешься сопротивляться? Идем. Раз уж мы здесь, я хочу, чтобы этот день закончился оргазмом, а не горчичниками. К тому же я кое-что купил.
– Что?
– Тебе понравится. Идем.
Лечь после душа в груду подушек, спрятаться под прохладным одеялом, просто великолепно. Меня даже не смущает нагота и то, что на постели остаются мокрые следы.
– Полотенец нет, а постельное белье есть, – зевая, говорю я. – Ты аферист, Леша.
– Я просто всегда получаю, что хочу.
Я не способна сопротивляться тогда, когда он меня целует. У меня отключаются и мозги, и тело, оно само выгибается навстречу рукам мужа. Мне не нужна прелюдия, я думаю об этом каждую минуту, когда вижу Каренина. Я не умею быть сильной, а когда попыталась, то разрушила свою жизнь.
– Давай кое-что проясним, – отрываясь от моих губ говорит Леша, – мы не были вместе два с половиной года. Ты спала с Герасимовым.
– Тебе обязательно это сейчас вспоминать? – задыхаюсь я.
– А я спал с Жанной.
– Вот это вообще лишнее.
– Я не сомневаюсь, что ты многому научилась в чужой койке. И я не стоял на месте. Как и индустрия секс-развлечений.
– Леш…
Я чувствую смутный неясный страх, который борется с привычным чувством безопасности, которое всегда накрывает меня рядом с Лешкой. Михаил научил бояться игр в постели. Даже если тело изнемогает от желания.
– Тише, Лиза… – его вкрадчивый шепот рождает в теле дрожь. – Не бойся.
Я пытаюсь одновременно выгибать шею навстречу его поцелуям и рассмотреть, что Лешка достает из-под подушки. Он готовился, тщательно готовился к этой ночи, провокатор чертов! Я не могу ждать от него подвоха, только не от него. Поэтому закрываю глаза, и хоть внутри все дрожит не то от страха перед прошлым, не то от желания, стараюсь просто расслабиться, раствориться в мужчине, которого люблю больше всего на свете.
Слышу щелчок, как будто открывается крышка, а потом чувствую руку Лешки внизу, она ведет по животу, спускаясь к клитору, оставляя прохладные влажные следы. Я чувствую слабый запах, чем-то напоминающий травы. А потом с губ срывается протяжный стон: рукой Леша нежно и уверенно проводит по клитору и ниже, размазывая какой-то приятный прохладный гель.
– Что это такое? – с трудом я ворочаю языком. – Ты никогда не пользовался смазками…
– Не болтай. Расслабься.
Он покрывает поцелуями мою шею, спускаясь на грудь, сжимает между пальцами соски. Язык рисует на влажной коже замысловатые обжигающие узоры. В очередном, особенно сильном, сладком спазме, я инстинктивно пытаюсь свести ноги и чувствую тепло, распространяющееся по внутренней стороне бедра, клитору и чувствительным набухшим складкам. Это странное, но безумно приятное тепло, перерастающее в мучительное покалывание. Сейчас я особенно остро нуждаюсь в муже. В его прикосновениях, поцелуях и медленном проникновении.
Медленно не получается, Леша входит одним движением, вырывая у меня вскрик. По привычке я закусываю губу, чтобы не кричать, забыв о том, что мы уже не в отеле и не в старенькой квартире.
Это очень горячо. Внизу как будто пылает пожар, но только не внутри, как обычно, а снаружи. Кожа горит, клитор нетерпеливо ноет, а каждый толчок отзывается искрами из глаз. И сердце колотится, как сумасшедшее. Я судорожно царапаю спину мужа ногтями, когда тепло сходит на нет. От него остаются только отголоски удовольствия и приятная наполненность от того, что Леша не спешит вытаскивать член.
Он показывает крошечный черно-фиолетовый флакончик, и я завороженно облизываю губы.
– Демо-версию развлечения можно признать успешной или выкидываем чудеса современной секс-фармакологии в мусорку?
Я с трудом нахожу в себе силы с подозрением сощуриться:
– Это тебя Жанна научила?
Лешка смеется. Как ему удается одновременно веселиться и не терять при этом эрекцию? Разве можно так хотеть женщину?
– Нет, увидел сегодня в аптеке, когда покупал градусник.
Теперь смеюсь уже я. От души, откинувшись на подушки, представляя себе, как Каренин берет в аптеке градусник и возбуждающую смазку под удивленным и слегка заинтересованным взглядом немолодой женщины-провизора, что работает в аптеке на первом этаже офиса.
– Я так понимаю, это вряд ли “нет”, – бормочет муж.
Мой смех быстро стихает, когда его руки распаляют во мне желание, нанося гель на все чувствительные части тела: соски, клитор. Его пальцы проникают в меня, давая доступ жидкому пламени.
Нет ничего, кроме него внутри меня, с силой проникающего внутрь, вырывая вспышки наслаждения.
Нет ничего, кроме тяжести его тела.
Нет ничего, кроме моей к нему любви и безумного страстного желания вернуть жизнь, от которой ничего не осталось по моей же собственной глупости.
А вскоре не остается ничего, кроме утра. Формальной черты, различимой лишь на экране смартфона. Я всегда умела различать неуловимые оттенки утреннего и ночного неба, определяя время даже зимой, но сейчас я не хочу видеть эту разницу. Я хочу продолжать спать в объятиях бывшего мужа. Наслаждаться пламенем, которое превратилось в медленно тлеющие угольки.
Алексей
Мой план состоит из трех основных этапов и одного промежуточного.
Первый этап: решить насущные проблемы, угрожающие безопасности Лизы и моему комфорту. Перевезти ее в нормальное жилье и проследить, чтобы больше у бывшей жены не возникало желания навсегда остаться в парке на лавочке. Думается, у депрессии меньше шансов заглянуть в просторные, светлые и шикарные апартаменты, чем в алкопритон с мусоркой под окнами.
Второй этап: подвести ее к мысли, что она хочет назад свою жизнь. С этим сложнее, потому что я и себя в этом должен убедить. Нет никакого смысла вернуть ее, чтобы понять, что одна мысль об измене выводит меня из себя. И выгнать потом снова, опять отрывая вместе с мясом.
Фоном над первым и вторым этапами получить информацию про Герасимова, убедиться, что он нам не угрожает, а если угрожает, то устранить угрозу.
И третий: толкнуть Лизу в пропасть, прыгнуть следом и закрыть последнюю страницу книги.
Я пока только осуществил первый и немного надкусил второй. Об этой попытке напоминает валяющийся на полу тюбик с возбуждающим гелем. Надо будет купить баночку побольше. Я не фанат стимуляторов, но как накануне кончала Лиза мне очень понравилось. Ей он принес куда больше удовольствия, чем мне. Я бы много отдал, чтобы понять, что она чувствовала.
Хотя уже то, что сейчас вполне спокойное утро, Лиза сладко спит, прижавшись к моему боку, а из панорамных окон видно просыпающийся город, привносит в душу умиротворение.
Одно плохо: я очень хочу есть. Я готов продать душу за сэндвич и кофе. Так что, как бы ни хотелось подольше поваляться в постели, приходится будить жену.
– М-м-м? Уже пора на работу? – Лиза с трудом фокусирует на мне взгляд. – Я так не выспалась.
– Мы проспали всего часа четыре. Но да. Пора искать завтрак, а затем на работу. Просыпайся, нужно будет еще кое-куда заехать.
– Заехать? – Она заметно оживляется. – Куда?
– Увидишь. Давай, Лизон, бегом в душ и прихорашиваться. Пока ты тут укладываешься и красишься, я как раз успею помыться и собраться.
Пока она в душе, я достаю из шкафа чистый костюм. И без зазрения совести намереваюсь соврать, что сбегал за ним в кабинет. Будет лучше, если Лиза сочтет вчерашнюю ночь отчасти спонтанной.
Потом выясняется забавная деталь: фен в ванной прикручен к стене, и Лизе приходится делать нелегкий выбор между тем, чтобы сушить волосы, пока я моюсь и тем, чтобы уговорить меня никуда не ехать. Но правда в том, что у нее нет выбора. Мы едем и точка, а значит, придется терпеть голого мужика рядом.
Раньше, еще во времена жизни в браке, мы почти не использовали в постели игрушки. Решили, что еще не наигрались друг другом, а если испробовать все слишком быстро, то и уныние в постели наступит быстрее. Сейчас я ловлю себя на мысли, что совсем не прочь разнообразить секс какими-нибудь интересными штуками. И даже придумываю план, как заманить Лизу в секс-шоп.
Я слишком много думаю о женщине на букву Л.
Намного меньше, чем о бизнесе. А стоило бы наоборот.
Когда мы выходим из здания, на часах только семь-тридцать. Лиза зевает и спит на ходу, но благодаря тому, что она еще не проснулась, мне не приходится ни заставлять ее, ни уговаривать. А я мечтаю о глотке кофе.
– Куда мы, Леш?
– Сначала в «Макдональдс», за кофе и завтраком.
– Я думала, ты его не любишь.
– Я в семь утра не люблю весь мир, но ту его часть, что дает мне кофе, готов потерпеть.
Лиза фыркает и, откидываясь на спинку сидения, закрывает глаза. Мне кажется, она начинает засыпать, как в машину врывается голос оператора и просит сделать заказ.
– Большой американо, средний капучино, овсяную кашу и пирожок, пожалуйста.
Отстояв положенное, мы получаем заказ. Я – свой стакан с кофеином, Лиза – завтрак и капучино.
– Ты не хочешь? – хмурится, когда я выезжаю с парковки.
– Вернемся, поем. С утра в меня лезет только кофе.
Однако когда мы останавливаемся на светофоре, она упрямо сует мне в рот пирожок, буквально заставляя откусить. Сладкого джема в нем слишком много и, хихикая, Лиза пальцем убирает его с моей щеки.
– Гадость какая, – с удовольствием жуя, говорю я.
– Так куда мы едем? Офис в другой стороне.
– Так… кое-куда. Сейчас увидишь.
Лиза всегда очень чувствительна к настроениям других, вот и сейчас, закончив с завтраком, она задумчиво потягивает кофе, чувствуя и мои сомнения, и мое напряжение. Мы въезжаем в небольшой уютный дворик, где за кованым забором прячется детский сад. Я глушу мотор и выключаю в салоне свет.
– И что? – хмурится она. – Что это?
– Терпение. Скоро.
Проходят долгие десять минут прежде, чем на аллейке, засыпанной нетронутым искрящимся снегом, появляются двое. Лиза, кажется, перестает дышать, когда узнает в шебутном мальчишке в ярко-синей куртке Артема. Его бабушка неторопливо и грациозно идет позади, делая вид, что выше всяких детских шалостей. А вот Темыч словно чувствует, что невольно стал главным представлением утра и веселится от души: прыгает по сугробам, игрушечной лопаткой раскидывает снег, делает «лебедей» и вообще всячески затягивает дорогу к саду по своему обыкновению.
Я ему даже завидую. Прогулка с утра, сад с друзьями, вкусный завтрак, игры, тренировка, потом и обед со сном. Не жизнь, а сплошное удовольствие, и я бы не отказался от чего-то такого. Только добавить еще бокал зинфанделя вечером и бурный секс после.
Перестав наблюдать за Артемом, я смотрю на Лизу и, признаться честно, в первые секунды пугаюсь. Потому что даже в утренней зимней темноте, в салоне машины, она неестественно бледная. Выпрямилась на сидении, корпусом подалась вперед, к окну, вцепившись побелевшими пальцами в приборную панель. И смотрит.
Жадно смотрит, забывая и дышать и моргать, и этой жадностью меня пугает. Потому что отчаяние матери, которая только издалека может увидеть ребенка, можно пощупать – оно очень явственно чувствуется рядом с Лизой. Я не могу оторвать от нее глаз.
Это какое-то совершенно идиотское время: мы смотрим друг на друга, находясь на огромном расстоянии.
Все время, пока Артем с бабушкой в неспешном темпе бредут к садику, Лиза не издает ни единого звука. Свет фар проезжающей вдалеке машины на секунду освещает ее лицо с дорожками слез. Покрасневший нос, блестящие от влаги припухшие губы. Я, наверное, псих, но когда она плачет, в ней есть особая красота.
Поднимаю руку, чтобы… чтобы что? Хочу погладить ее по волосам или убрать их от ее лица. Но Лиза отворачивается, забивается в угол между сиденьем и дверью, только растрепанная копна черных волос видна с водительского места. Маленькая уставшая девочка. Если бы я сейчас открыл двери, она бы рванула к Артемке, вот только нельзя так просто объявить, что Лиза вернулась и все теперь как прежде.
Потому что все не как прежде.
Но и не так хреново, как могло бы быть.
Я запускаю пальцы в ее волосы, касаюсь нежной кожи за ухом. Глажу, как напуганного котенка, пока она не перестает от меня отстраняться и не расслабляется. В машине становится слишком жарко, но вряд ли это потому что работает печка.
– Лиза…
– Зачем ты меня привез? – глухо спрашивает она.
– Захотел. Ты же просила увидеть Темку. Он, кстати, нашел твою игрушку и спит с ней. Недавно поцарапал об нее нос, она же твердая.
– Забери! А если он поранится?!
– Не могу. Он не выпустит добровольно подарок от мамы.
Она резко поворачивается.
– Ты ему рассказал?
– Он сам понял. – Я пожимаю плечами. – Он уже большой. Скоро в школу.
– В школу… – эхом отзывается она.
Тянется ко мне, холодными пальчиками забирается под куртку, греется и сопит в ухо. Приходится откинуть сидение, чтобы быть хоть немного удобнее. Я совсем не рассчитывал на такую ее реакцию, хотя и предполагал, что без слез не обойдется. Но Лиза еще ни разу не тянулась ко мне сама, да еще и так поспешно-стеснительно, как будто боялась передумать.
– Как вы были без меня?
– Плохо.
– Лешка… Он так вырос! Так на тебя похож! Он ненавидит меня, да? Злится, что я вас бросила?
– Лиза, – я всерьез начинаю пугаться, что ей плохо, – дыши. Он ребенок. Он ждет маму.
– Я думала, никогда его больше не увижу, – тихо признается она, опустив голову. – У меня были только фото, в телефоне. Я каждый вечер перед сном их листала, а потом он увидел и выбросил его в бассейн.
Наверное, я никогда не смогу слышать упоминания Герасимова и не мечтать открутить ему голову. И злость на Лизу идет следом: почему не попросила помощи?! Влюбилась, захотела, устала от быта, разлюбила мужа – хорошо, такое бывает. Но если знала, что он подонок, почему не попросила помощи за все эти годы?
Где, блядь, Вадим с информацией о Герасимове?!
– Если хочешь, возьми мой телефон и скопируй фото.
Лиза окончательно потеряла душевное равновесие, иного объяснения ее действиям просто нет. Я с легкой настороженностью смотрю, как она поспешно стягивает с себя куртку и тянется ко мне. Но очень сложно быть благоразумным и порядочным, когда она предлагает себя и свои эмоции. Настоящие, неподдельные. Со вкусом слез и кофе на губах.
– Лиза…– все же пытаюсь ее остановить.
Хотя очень непросто отказаться от мелких торопливых поцелуев в шею, согревшихся и безумно нежных рук.
– Прости меня… – шепчет она. – Прости. Если бы я могла сделать так, чтобы меня в вашей жизни не было, я бы сделала! Я так надеялась, что вы меня забудете! Прости, что причинила вам боль.
Я чувствую в горле тугой ком, мешающий говорить, и вместо того, чтобы оттолкнуть жену, прижимаю ее к себе еще крепче.
– Я так сильно вас люблю! Тебя. И Артема. Сильнее всего на свете. Я запуталась, Леш, я не знаю, что делать. Мне кажется, я должна уйти, чтобы вам было легче, потому что ты мучаешься, но я не могу и… не знаю, что делать.
– Оставить действия мне? Как вариант?
С ней сейчас очень смешно целоваться: от слез забит нос, и Лиза постоянно отстраняется, чтобы сделать вдох. Смеется сама над собой, вытирает мокрые ресницы, стаскивает с меня куртку и непослушными пальцами расстегивает ремень на брюках.
– Лиза…
Я хочу сказать что-то вроде «Ты не должна давать мне в машине за то, что я свозил тебя посмотреть на ребенка», но у меня вырывается нечто, больше похожее на «м-м-м», потому что я тоже не могу отказываться от удовольствия, которое мне с радостью предлагают.
Даже если это просто минет в машине. Твою же мать… я откидываю назад голову, расслабляясь и предвкушая, как члена коснутся мягкие губки и горячий язычок. Ее мягкие волосы струятся между моими пальцами. Кажется, я готов кончить даже от вида Лизы, склонившейся над водительским сидением. Фантазия уже несется вскачь: я не смогу продержаться долго, я никогда не мог удержаться, когда она ласкала меня ртом. Но непременно продлю наслаждение.
Позвоню в офис, скажу, что приболел. Отвезу Лизу в апартаменты, закажу еду и буду трахать, пока она не забудет, что в ее жизни вообще существовал какой-то Герасимов. Сука, выбросившая фотки моего сына.
Ненависть в коктейле с возбуждением – адская смесь. От нее бурлит кровь, бешено скачет сердце и шумит в ушах, а если перед этим по каменному члену порхает язык женщины, которую ты очень хочешь, то пульс и вовсе становится рваным и оглушительно громким.
Тук-тук.
Тук.
Лиза резко выпрямляется, и я открываю глаза. Это не сердце, это стук в окно машины! И может, я бы и смирился с фактом, что нас застукали за таким занятием какие-нибудь прохожие или пожилые блюстительницы нравственности на улицах, но самое смешное и одновременно печальное то, что в окно стучит мент.
– Сержант Новиков Александр Григорьевич, доброе утро. Выйдите из машины, пожалуйста.
– Слушай, начальник, прости, увлеклись. Давно не виделись, сдали ребенка бабушке…
Он как-то нехорошо щурится.
– Ребенка, значит. Из машины выходим.
– Сержант Новиков, ну ты че начинаешь?! Это моя жена, сейчас документы покажем…
– А это, – он тыкает пальцем в здание за своей спиной, – детский сад. Заявочка на вас поступила, граждане супруги. От заведующей. Стоит, говорит, черная машина, в машине кто-то есть. В садике дети. Выходим, выходим, я сказал, иначе буду вынужден применить силу!
– Леш, мне кажется, лучше выйти, – испуганно говорит Лиза.
Абсурд какой-то!
– Александр Григорьевич, да эта заведующая меня знает, давайте звякнем, разберемся…
– В отделении разберемся! – отрезает полицейский.
Вот и приплыли. Планы на день меняются, но одно совершенно точно: затрахаются сегодня все.
***
– Ну что, уголовница? Сколько ходок было? По какой статье закрыли?
– Хва-а-атит. – Она мучительно краснеет, и я смеюсь. – Леша!
– Вообще в детстве у меня была мысль о том, чтобы стать рыцарем. Спасать прекрасную принцессу из лап кровожадного дракона. Или захватывать королевства верхом на гигантском орле. Знал бы я, что в наше время рыцари вытаскивают принцесс из КПЗ.
– Сам-то как будто в саду гулял, – фыркает она.
Мы выходим из здания полиции, и мне кажется, будто все смотрят на нас с осуждением. Два взрослых, некогда женатых человека, остановились на парковке возле детского сада и занимались… черти чем! Если бы кто-нибудь позвонил мне и сказал, что возле садика, где сейчас мой сын, стоит подозрительная машина, я бы отправил охранника проверить немедленно. А сейчас злюсь, что по вине какой-то мнительной тетки потерял половину дня, да еще и стал посмешищем.
Но это, конечно, игра воображения. На первом этаже здания паспортный стол, и мы можем выходить из подъезда по миллиону причин.
А не потому что провели половину дня в камере, пока не приехал адвокат и не вытащил нас. А что теперь будут говорить у Темки в садике? Анекдот.
– Вот он, – я делаю глубокий вдох, доставая мобильник – надо вызвать такси, ведь машина осталась у садика, – запах свободы!
– Если ты кому-нибудь расскажешь… – предупреждает Лиза.
В этот же момент раздается звонок. Вообще у меня десяток пропущенных. Алевтина, Вадим, подрядчик, бухгалтерия. Остаток дня придется объяснять, куда я вдруг пропал. И у меня нет сил придумывать отмазки.
– Да, Алевтина.
– Алексей Кириллович! Довожу до вашего сведения, что Елизавета сегодня не вышла на работу. Я не лезу в ваши взаимоотношения, однако вы сами дали мне эту должность, и хотелось бы…
– Спокойно. Она со мной. Мы пол дня провели в отделении полиции, пока не приехал адвокат.
– Адво… отделение полиции? Вы с Елизаветой? Что случилось?!
Лиза предупреждающе шлепает меня по руке, но я уворачиваюсь и, стараясь не ржать, говорю:
– Стояли возле детского садика в подозрительной черной машине. Не обращайте внимания, бдительные граждане и принципиальный мент… ай! Хорошо-хорошо, товарищ полицейский! Алевтина, Лиза сегодня не выйдет. Я тоже заеду на часок, у меня нет сил после шести часов в КПЗ изображать из себя начальника. Если что-то срочное – пишите.
– Но… Алексей Кириллович, а уборка?!
– Мы что, грязью зарастем за сутки? Вызови клининг. Что с тобой? Прежде ты не радела так за чистоту офиса.
– Простите, Алексей Кириллович. Забегалась. Новогодняя суета – сами понимаете.
– Тогда до завтра.
Когда я кладу трубку, Лиза вздыхает:
– Я ей не нравлюсь. Я всем не нравлюсь, потому что все знают, что я вас бросила.
– Ну, менты не знают. И после того, что видели в машине, даже не поверят.
– Леша-а-а! Мне очень стыдно, и если ты будешь постоянно об этом напоминать, я больше никогда не смогу…
– Что? Делать минет в машине? Или вообще?
Я, кажется, никогда не смогу перестать ее подкалывать. Жаль, историю нельзя рассказать знакомым, без открывшейся сержанту картины она будет неполной.
– Сейчас ты едешь домой и отсыпаешься, – говорю я.
– Но…
– Я уже сообщил Алевтине, ты слышала. Идешь в душ, ложишься и спишь. А вечером я заеду поужинать.
– Тебе, может, еще и ужин приготовить?!
– Нет, ужин я закажу. А ты можешь приготовить себя. Неужели ты думала…
Я наклоняюсь к ее уху.
– Что я забуду, на каком моменте нас поставили на паузу и не нажму «воспроизвести» позже?
Она бы и рада отодвинуться, но уже некуда – вжимается в стенку и краснеет, бросая взгляды на невозмутимого водителя. Ничего, солнышко, они видели и слышали и не такое. Мне надо только показаться на работе, да заехать в сад за сыном. Пометка: на служебной машине. И парковаться с другой стороны…
Когда мы останавливаемся возле офиса и настает момент расставаться, потому что Лизин лифт – справа, а мой, ведущий в офис, слева, я удерживаю ее за руку. Хотел предложить ей это позже, но почему-то думается, что сейчас самое лучшее время.
– А еще ты пойдешь на корпоратив.
– Ну, да, я в курсе. Алевтина выдала инструкции…
– Нет. Ты пойдешь как гость, со мной.
– Леша… нет! Мы не можем!
– Почему?
– Потому что…
Ее взгляд лихорадочно бегает туда-сюда, будто надеется найти в шумных углах холла ответ на свои вопросы. Может, и мне туда посмотреть? Я бы не отказался от хрустального шара.
– Потому что все будут думать, что мы вместе!
– И что?
– Нельзя! Я бросила тебя!
– Может, я такой олень, что тебя простил?
– Нет! Нет, нельзя. Это твоя репутация. Одно дело держать бывшую жену поближе к себе, в уборщицах, и иногда с ней спать, другое – вести на вечеринку. Там будут твои партнеры, друзья!
Я не выдерживаю, сжимаю ее плечи и как следует встряхиваю.
– Пока ты не объяснишь мне, чего ты так боишься, я буду плевать на все твои аргументы, Лиза. Не доверяешь мне? Отлично, значит, я не вижу причин не брать тебя на тусовку, потому что у нас довольно неплохой секс, который становится чаще.
Она смотрит с мольбой.
– Пожалуйста, Леш… это ведь будет здесь, в ресторане. Потом ты придешь ко мне, и сделаем все, что захочешь.
Лиза жалобно ко мне жмется, как уличный котенок к теплой руке прохожего, который от щедрот бросил ему сосиску. Жуткое ощущение – когда тебя умоляют с таким отчаянием и ужасом.
– Пожалуйста, не заставляй меня. Это тяжело. Все смотрят, обсуждают. Смеются надо мной. Приходи после, Леш? В любое время. Хоть утром. Я буду тебя ждать.
– Ты боишься его? Что он узнает, что мы вместе?
– Леш…
– Пока не расскажешь, я не изменю решение. Ты идешь со мной и точка. Либо сделка аннулирована. Или рассказываешь, чего боишься.
Лиза опускает голову, растерянно отступая на несколько шагов.
– Я не могу, – ее едва слышно в гуле голосов, шагов и остальных звуков говорит она. – Прости.
Разворачивается – и уносится, с такой скоростью, что я даже не успеваю заметить, как хрупкая фигурка в слишком, мать ее, тонкой для зимы куртке, скрывается в лифте.
– Ну, Лиза. Погоди.
Она боится, и это очевидно. Боится не меня, меня она с радостью пускает в постель. Боится Герасимова? Он угрожал ей? Темке? Что такого случится, если мы придем на вечеринку вместе?
Нет, кое в чем Лиза, безусловно права. Люди будут шушукаться и шептаться, но они в любом случае будут это делать. Они УЖЕ это делают, с тех пор, как Лиза у меня работает. И мне плевать, потому что если бы я впадал в истерику каждый раз, когда обо мне появлялась новая сплетня, то уже оказался бы в психушке.
Да и Лиза не боится пересудов. Не так, не до первобытного ужаса в глазах и стремительно бледнеющей кожи. Они расстраивают ее, приводят в тоскливое меланхоличное состояние. Но никак не пугают. Нет, дело в чем-то другом, и я понятия не имею, в чем именно.
Стоя в лифте, стремительно несущемся на самый верх, я еще не знаю, что через пару минут получу ответы на все вопросы.
И эти ответы изменят мою жизнь.
Практически на пороге лифта меня встречает Вадим. По его виду сразу понятно: что-то не так. Или наоборот? Кажется, он находится в приятном возбуждении, от нетерпения не может оставаться на месте. При виде меня у него вырывается короткое ругательство.
– Ментовка?! Серьезно?! Как?!
– Не спрашивай. Просто не спрашивай, это настолько тупо, что смешно. Что у тебя? Срочно?
– Я закончил с Герасимовым.
Я весь подбираюсь и чувствую, как внутри нарастает напряжение. Похожие чувства возникают на охоте, когда весь организм подчинен только одному действу: поиску добычи. Ненавижу охоту, но это что-то на уровне инстинктов, не поддающееся пониманию и с трудом поддающееся контролю.
– Нарыл что-то?
– О, да. Я нарыл не что-то, – Вадим сияет, – я нарыл то, что его уничтожит.
Мы запираемся в кабинете, отказавшись от любезного предложения секретарши принести кофе, и я начинаю просматривать папку с бумагами, которую принес Вадим. Под его комментарии я изучаю все: переписки, фотки, банковские операции.
– Вот это доказательства участия Герасимова в отжиме фермерского хозяйства, переписка и его… гм… гонорар за содействие. А вот это помнишь историю с убийством Латыпова?
– Который не хотел отдавать участок за копейки?
– Ага. Тоже наш приятель. А вот это угрозы Герасимова в адрес журналистки. Анонимные, конечно, но зато отправленные с его мыла, доказательства, что оно его – дальше.
– Как ты это достал? – поражаюсь я.
Если отдать все это в правильные руки, какому-нибудь охочему до сенсаций ушлому журналисту, Герасимову конец. За убийство можно и присесть, а уж имея практически признание – тем более. Это не просто какая-то сплетня, это скачанный архив его личных переписок, со всеми логами и метаданными. Фотки, видео, записи звонков. В папке только малая часть того, что есть на жестком диске, который неведомо каким образом раздобыл Вадим.
– Так, – уклончиво отвечает он, – есть кое-какие связи.
Я дохожу до еще одной, самой тонкой, папки.
– Погоди, – говорит друг. – Вот это, Лех, касается тебя. Ты уверен, что хочешь видеть?
Я уже знаю, что внутри. Вряд ли садист, заполучивший себе такую девушку, как Лиза, не запечатлит свои развлечения с ней. Мне неприятна мысль, что Вадик видел, как ей сделали больно, как мучили, издевались. А я знаю, что увидев это уже не смогу остановить себя и не позволить уничтожить Герасимова. Я клялся, что не буду мстить, но это выше моих сил.
Лиза – моя. Моя жена, моя любовь, и пусть между нами все сложно, я не могу спокойно спать, зная, что эта мразь там счастливо улыбается и ебет других баб!
– Да, я уверен.
Однако я ошибся. К Лизе информация Вадима не имеет ровным счетом никакого отношения. Впрочем, скорее всего имеет, конечно, но такого я точно не жду.
«Разберись с Карениными. Сразу с обоими, чтобы не мешались ни тебе, ни мне», – смысл написанного на скриншоте сообщения из мессенджера доходит не сразу.
Я перечитываю его несколько раз, пытаюсь вникнуть в суть. Листаю дальше, и понимаю, что все намного хуже.
– Вот как. Аварию устроил Герасимов.
Аварию, в которой погиб отец и чуть не погиб я. Мысль о том, что она не была случайной долго сидела в мозгу, но доказательств этому не было. Влетевший в нас водитель грузовика умер в больнице, как и отец, а я чудом выкарабкался.
– Там переписка есть с Лизой, – мрачно говорит Вадим. – Вот чем он ее взял.
«Привет, моя дорогая.
Лиза, я правда хотел с тобой по-хорошему, но вы, бабы, бываете такими упертыми дурами, что не оставляете нам выбора. Сегодня в девять вечера я жду тебя в аэропорту, возле бизнес-стойки регистрации на рейс до Мале. Тебе придется пропустить похороны свекра и муженька, а еще оставить кому-нибудь вашего выблядка, но это же лучше, чем заказывать маленький гробик, правда? Не вздумай пойти в ментовку, не успеешь «мяу» сказать, окажешься в весьма неудобном положении и пойдешь по кругу.
Можешь не брать с собой купальник. Я сам решу, что мне нравится на тебе видеть.
И я совершенно серьезен, Лиза. Мне не отказывают».
А дальше были несколько звонков ей, но я так и не смог послушать записи. Несколько раз пытался, но услышав тихое «Алло» от Лизы, выключал плеер. И сейчас сижу, даже не поняв, что Вадим уже давно свалил, отчаявшись получить от меня дальнейшие инструкции.
Итак, один очень влиятельный мудак захотел мою жену. И, чтобы получить ее, а заодно убрать отцовскую фирму с дороги приятелей, устроил аварию, в которой чуть не оставил меня инвалидом, убил отца и почти уничтожил семейный бизнес, который я чудом восстановил.
Запуганная им Лиза бросила семью, отдала ребенка друзьям, и рванула с ним на курорт. Терпела побои, пока не удалось снять их на видео, и тем самым купила себе свободу, а мне, я так полагаю, относительную безопасность.
Я часто спрашивал себя, какой ангел спустился к нам после ухода Лизы и за несколько лет поднял фирму до прежних высот. Конечно, уговорить себя, что после череды неудач получить, наконец, капельку удачи – справедливо и правильно. Но чувство, будто все слишком просто, никак не уходило.
Имя ангелу – Лиза.
Лиза-а-а, Лиза, маленькая глупая девочка. Почему она не попросила помощи?
Ответ очевиден: отец был мертв, я – в больнице в тяжелом состоянии, у нас никогда не было слишком много денег, хотя мы и жили весьма неплохо по средним меркам, она понятия не имела, к кому пойти и что делать, а еще испугалась за Артема. Но Лиза, мать твою, почему не сказала раньше?!
Я не могу больше здесь находиться. Только делаю один звонок, потому что больше выбора для меня не существует. Меня переполняет такая злость, что я убил бы Герасимова голыми руками, и только сын, который не заслуживает остаться без отца, как остался я, останавливает от необдуманного поступка.
Но закрыть глаза и делать вид, что ничего не случилось, я не собираюсь.
– Вадим? Привет. Это я. Пускай в ход все, что нарыл. Утопи этого козла, чтобы захлебнулся в собственном дерьме, и чтобы я о нем больше не слышал. Только о Лизе ни слова.
– А о твоем отце?
– Да. Пусть будет, чем больше инфы, тем меньше шансов у ублюдка отмазаться.
Кажется, Вадим не меньше моего хочет добить Герасимова, и на несколько секунд я даже задумываюсь, почему. Впрочем, ноги уже сами несут меня вниз, в апартаменты. Я хочу видеть ее, я хочу с ней поговорить. Понятия не имею, что скажу, но Лиза – единственный человек, с которым говорить не тошно.
Единственный человек, которому пришлось в разы хуже, чем мне.
Лифт поднимает меня на нужный этаж. Я долго стою перед закрытой дверью, не решаясь войти. Что в такой ситуации вообще можно сказать?
«Привет, я тут узнал, что твой бывший убил моего отца. Это в корне меняет дело!».
«Привет, я тут узнал, что ты не хотела бросать нас с сыном, прости, что чуть не трахнул тебя вместе с приятелем, шантажировал и издевался».
«Привет, я уничтожу твоего бывшего, а ты, как переходящий трофей, снова моя».
– Привет…
Лиза резко распахивает дверь, ойкает от удивления и растерянно отступает на несколько шагов.
– Леша, ты что здесь делаешь?
За ее спиной я замечаю небольшую спортивную сумку. Нехорошее подозрение, как крошечный огонек на кончике фитиля свечи, разгорается в считанные секунды.
– А ты? Куда-то собралась?
– Я… – Лиза закусывает губу.
По одному ее виду я все понимаю, и внутри разливается горечь.
Опять убегает. Снова не верит, что я могу ей помочь. Снова предпочитает остаться одна, но не попросить о помощи.
– Что со мной не так? – спрашиваю я.
– Леш…
– Что не так, Лиза?! Почему ты не можешь прийти ко мне и рассказать, чего боишься?! Почему вместо этого ты опять сбегаешь?!
– Ты не понимаешь! Так будет лучше, я не должна была возвращаться. Мы не должны были… я не могу жить в твоей квартире, не могу пойти с тобой на вечеринку, не могу…
Она в отчаянии запускает руки в волосы и тихо стонет сквозь стиснутые зубы.
– Нельзя, Леш. Я так не могу. Я…
Замечаю в ее руке смартфон и резко, прежде, чем Лиза успевает его спрятать, хватаю ее за запястье. Разжимаю пальцы, прижимаю к датчику отпечатка безымянный, тот самый, где когда-то она носила мое кольцо, и открываю сообщения. Лиза пытается вырваться, но в ней совсем мало сил, а в непосредственной близости можно заметить следы слез и неестественную бледность. Нет, она не просто испугалась приглашения на свидание.
Она получила сообщение.
«Мы ведь договаривались, Лиза. Мне не нравится твоя близость к бывшему муженьку. Может, до тебя лучше дойдет, если ты будешь бегать к нему на могилку, а не в спальню?».
Мне кажется, будто это сообщение – от меня. Во всяком случае, Лиза смотрит на меня так, словно это я его прислал, а теперь появился на пороге ее квартиры. На меня еще никогда не смотрели с таким ужасом и обреченной усталостью. Я вообще не был тираном в работе, не собирался никого запугивать, как это делал отец. Бизнес нужен был мне, чтобы выжить, вытеснить все мысли о Лизе и дать ребенку достойное будущее. Я никогда не вкладывал в него эмоции.
Поэтому со страхом на меня смотрели редко. В основном это делала Лиза – прискорбный факт из моей биографии, который даже в чем-то роднит нас с Михаилом Герасимовым.
Я делаю шаг вперед, оттесняя жену обратно в квартиру, и она нервно переступает с ноги на ногу, будто готовая в приступе отчаяния попытаться сбежать. Чем дольше я смотрю на нее, тем яснее понимаю, каким был идиотом, не видя состояния Лизы. Несколько лет жить в страхе, перебиваться с хлеба на воду, тянуться к сыну и знать, что подвергаешь его опасности, вздрагивать от звонков. Как она вообще не поехала крышей? И какую цену придется заплатить, чтобы вернуть мою Лизу?
Я окидываю взглядом жену, гостиную, брошенную на пол спортивную сумку.
– Леша, я могу все объяснить, я не хочу вас бросать, я очень вас люблю, но я не могу по-другому, я…
– Герасимов подстроил аварию и угрожал Артему, я читал вашу переписку.
Она замирает, а глаза становятся еще больше.
– Ты… читал? Как?
– ЛИЗА, БЛЯДЬ! – срываюсь я и в сердцах бью кулаком по стене.
Не знаю, что больше отрезвляет: боль или то, как она вздрагивает и отшатывается. Я тут же притягиваю ее к себе, пытаясь хотя бы жестом, объятием, убедить в том, что я ее не ударю, но это не так-то просто после того, что она пережила. Мне жаль маленькую сильную девочку, которая прошла через ад и теперь снова добровольно пытается в него вернуться.
Кажется, что если я ее отпущу, она и вправду останется на скамейке в морозном парке навсегда. У нее не хватит сил, их не бесконечное количество.
Только что с этим делать?
– Все, Лиз, хватит. Набегалась. Какая разница как, кто, зачем, почему? Дай уже кому-то разобраться с проблемами, которые тебе не по зубам.
Она мотает головой, но вырваться из моих рук не может. Или не хочет – меня устраивают оба варианта.
– Леш, у него очень много связей. Я слышала столько всего… он никогда не работал при мне, но даже обрывков разговоров хватило, чтобы понять, что связываться с ним не нужно и все это не шутки.
– Разумеется. Шутки кончились, когда он меня чуть инвалидом не оставил.
– Леша, не надо! Подумай об Артеме! У него же никого, кроме тебя, нет, он же…
Мне это надоедает, и в голову вдруг приходит безумная, но вполне рабочая идея. Я отстраняю Лизу от себя и окидываю взглядом упавшую на бок сумку.
– Вещи собрала? Молодец!
Подхватываю сумку и… жену.
В первые мгновения Лиза даже не пытается сопротивляться или кричать, в таком она шоке. Просто мир вдруг перевернулся, а ее несут на плече к лифту. Прямо в куртке, зимних ботинках, на одном из которых развязались шнурки.
– Куда ты меня тащишь?! Леша! Пусти!
– Ага, обязательно пущу.
– Леша, я серьезно, пусти! Немедленно поставь меня!
– Это мое здание, Лиза. Мой офис. Мои апартаменты. Я решаю, когда и куда тебя ставить. Сделай одолжение, помолчи, мне надо кое с кем созвониться.
Но это невозможно. Одной рукой я удерживаю брыкающуюся Лизу на плече, а в другой держу ее сумку, которую и рад бы выкинуть, да не могу – она ей еще пригодится. Меж тем Лиза, кажется, всерьез пугается. Она пытается высвободиться и в один момент, на глазах нескольких изумленных посетителей, едва не падает на пол. Взвизгивает и цепляется за меня, как утопающий за спасательный круг.
– Все? Навоевалась? Сделай одолжение, посиди спокойно, мне неудобно.
– Тогда поставь меня!
– Нет.
– Леша, пожалуйста, мы поговорим! Я не буду сбегать, только поставь!
– НЕТ! – рявкаю я, и Лиза затихает.
Таким незамысловатым бутербродом мы и подходим к машине, которую уже пригнали с парковки возле детского сада. Одним движением – Лиза легкая, как пушинка – я запихиваю ее в салон, ставлю туда сумку и запираю двери. Она напоминает мне маленького зверька, взъерошенного и напуганного. Со смесью страха и любопытства Лиза смотрит, как я сажусь за руль, и мы выезжаем с подземной парковки. Мне даже интересно, на сколько хватит ее молчания.
– Леша!
– Что?
– Куда мы едем?
– Увидишь, когда приедем!
– Мы же не домой? Не к тебе… Леш, не надо! Я так не могу, я…
Она осекается, потому что мы направляемся в совершенно противоположную от дома сторону. На ближайшие полчаса вопросы утихают, хотя спиной я чувствую ее пристальный взгляд. А сердцем – панику. Но прежде, чем я расскажу, куда мы направляемся, надо убедиться, что все получится.
Лизу жалко. Так сильно жалко, что когда она перестает вглядываться в лобовое стекло, пытаясь понять, куда мы едем, и прячет лицо в коленях, я съезжаю на обочину, благо машин совсем нет. В окна бьются крупные пушистые снежинки.
Скоро Новый Год.
– Лиз.
Она только всхлипывает. Очень легко представить ее в номере шикарного отеля у океана, измученную и несчастную.
– Глупая ты, Лиза.
– Что мне было делать?! Ты был в больнице, Кирилл Сергеевич погиб! Что?!
– Рассказать мне еще тогда, когда он начал тебя преследовать. Вместо этого ты улыбалась, делала вид, что все нормально и учила ребенка звонить в службу спасения.
– Я не думала, что все так серьезно. И у вас были проблемы, не хватало еще, чтобы ты бросился решать мои.
– Вот уж действительно. Решила так решила.
– Ты прав, – тихо говорит она. – Это я виновата. Из-за меня убили твоего отца. Было бы лучше, если бы мы вообще не встретились.
– Напомни, почему мы называем сына Темычем.
Лиза поднимает голову, на миг оторвавшись от слез и самобичевания.
– Что?
– Почему мы называем сына Темычем, ты помнишь?
Сквозь слезы она слабо улыбается.
– В садике был охранник Михаил Михайлович, все звали его просто Михалыч. Темка решил, что это такое сокращение имени и везде стал представляться Темычем.
– Точнее, он говорил «Артемович», но из-за дикции трехлетки получалось что-то вроде «Темыча», – добавляю я. – Приклеилось. Ну и скажи мне, Лиза, ты уверена, что лучше бы мы не встретились? Не родили Темыча? Ты правда хочешь, чтобы все наше прошлое исчезло? Не хочешь его сохранить?
– Не такой же ценой. – Она качает головой.
Но уже больше для вида. Вряд ли Лиза так думает, вряд ли она вообще сейчас способна трезво рассуждать. На место страху и возбуждению приходят усталость и апатия. Она сидит на заднем сидении машины и просто ждет, что будет дальше. Мы стоим на обочине пустой трассы. Снаружи воет ветер, и кругами носятся снежинки, а в салоне тепло и приятно пахнет лесными ягодами. Я собираюсь круто изменить свою жизнь, практически в одночасье решив наплевать на данное когда-то обещание не думать больше о Лизе.
– Раздевайся.
– Что? – Она выныривает из печальных мыслей и шокировано на меня смотрит.
Точнее на то, как я стаскиваю куртку и расстегиваю рубашку.
– Хочу тебя. Раздевайся, я сказал.
– Леша…
– Что? Не хочешь? Не поверю. Не завелась? Дай мне пару минут, к тому же я прихватил твою любимую смазку.
– Мы же в машине на трассе!
– Любовь моя, здесь дорогу-то еле видно, не то что двух трахающихся в машине идиотов. Лиза, мать твою, разденься уже!
Несколько секунд мне кажется, что жена будет дальше спорить.
– Все кончилось, Лиза. Я все знаю. Я знаю, что ты не разлюбила меня, я знаю, почему ты ушла. Мы давно спалились, что вместе, и для твоего мудака совершенно неважно, перепихнемся мы в машине на трассе или нет. Он все равно подумает то, чего ты боишься, так давай хотя бы получим удовольствие. К тому же я заслужил награду, потому что от твоего Герасимова скоро останется мокрое место. Вадим накопал на него очень много информации, включая доказательства организации убийства моего отца. И я дам этой информации ход…
Смотрю на часы и хмыкаю.
– Точнее, уже дал. Я заслужил награду.
Она колеблется, закусывает губу, но в глубине потемневших глаз я уже вижу медленно разгорающееся желания.
– Давай, Лиза. Мы никогда не занимались сексом в машине. Давай, хватит упрямиться.
Все еще сомневаясь, она стаскивает куртку и берется за пуговицы, не сводя с меня глаз. Кажется, до Лизы еще не дошло, что догонялки и прятки закончились. Она больше не сможет солгать, что не любит меня и хочет уйти, а я не собираюсь держаться вдали.
Я жадно смотрю, как она раздевается. Пытаюсь не пропустить ни одного мгновения. Взглядом веду по краю белья, тонкому черному кружеву и светлой нежной коже. Когда на Лизе ровным счетом ничего не остается, подтягиваю ее к себе, до конца откидывая сидение.
Она очень близко, смотрит сверху вниз, а кончики волос щекочут мне шею и плечи. Неловкими движениями Лиза расстегивает ремень на моих брюках, а я никак не могу поймать ее губы, чтобы поцеловать, и довольствуюсь грудью.
Хотя это тоже особое удовольствие: втягивать в рот набухшие затвердевшие соски, срывать с приоткрытых губ стоны наслаждения, покрывать поцелуями пышную грудь и губами ловить биение ее сердца.
– Отрастишь волосы? Как раньше.
– У меня не получится. Им нужна целая куча процедур.
– Сделай. Я скучаю по кудрям.
– Хорошо.
Лиза, наконец, справляется с джинсами, и я медленно опускаю ее на член, наслаждаюсь первым проникновением. Она упирается мне в плечи, но больше из-за нервов – ей неуютно и страшно, что нас снова застукают, но она очень меня хочет.
– Еще я хочу на море. Сто лет не был в отпуске, а ребенку пора проветривать миндалины. Хочу…
Она стонет, двигаясь на мне, и остается только удивляться, как получается говорить одновременно с неторопливыми толчками в разгоряченное влажное тело. Окна машины запотевают, окончательно отрезая нас от внешнего мира. Я прохожусь пальцами по позвоночнику Лизы, рисую волнующие узоры на ягодицах.
– Хочу повезти тебя по магазинам и поменять гардероб. Точнее, завести его, потому что нельзя же назвать гардеробом пару джинс и тройку футболок. Тебе нужна нормальная зимняя одежда. Хочу покататься на лыжах.
Она прерывает меня, прижимаясь к губам. Мы целуемся, срываясь с ритма, то двигаясь преступно и мучительно медленно, то быстро и рвано, приближая развязку. Я чувствую подступающий оргазм и просовываю руку между нашими телами на случай, если Лиза не сможет кончить в новой позе. Прикасаюсь к набухшему клитору, сжимаю, слышу стон – и чувствую, как ее плоть сжимается вокруг члена. Лиза откидывает голову назад, отдаваясь наслаждению.
Несколько минут вселенной вокруг не существует. Есть только машина и мы.
– Хочу погулять по Праге, побродить по Лондону и съездить в Техас. Всегда мечтал.
– Мы не предохранялись. Опять.
– Хочу не предохраняться.
– У тебя что, заело?! – возмущается Лиза.
– Ты понимаешь… – Я с трудом перевожу взгляд с блестящих от влаги сосков на ее распушхие губы. – Что тебя только что уволили?
– Что?! За что?!
– Хочу, – улыбаюсь я.
Неожиданно серьезно Лиза ловит мой взгляд. Привычным движением убирает волосы за уши – она делает так лишь во время очень серьезных разговоров. Когда задает вопрос, ее голос дрожит, будто услышать ответ очень страшно. Так оно, наверное, и есть.
– Ты хочешь, чтобы я вернулась?
– Нет…
Она перестает дышать, и я ненавижу себя за то, что поддался порыву и решил пошутить. Услышав «нет», она смотрит с такой обреченной тоской, что я прижимаю ее к себе и не собираюсь отпускать, пока сердце снова не станет биться спокойно. И поспешно заканчиваю фразу
– … меня не заело. Хочу.