Глава 20

Никита

– Я не за Золушку опасаюсь, – на удивление бесстрастно отзывается Костас, – а за того идиота, который решил, что она безобидная и слабая. Что позволит в свою сторону пошлые шутки. Что станет терпеть навязчивую компанию. Или не дай бог… приставания. Не хочу потом думать, что делать с телом того…

– Ты меня только что идиотом назвал? – прищуривается Мика, удерживая на лице тупенькую, натянутую улыбочку.

– А ты имел глупость совершить одну из перечисленных ошибок? – так же ровно уточняет Костас, ставя Микаэля в ещё более неловкую ситуацию.

Мика благоразумно не развивает тему с переходом на личность и пытается свести разговор к шутке:

– Не наговаривай. Мы с ней ладим, как бы ты мечтал об обратном и не запугивал меня нелепыми страшилками. Дмитриадис, это всё в твоей больной голове… Все фантазии только там!

– Как скажешь, – с прежним безразличием кивает Костас, и тотчас, – Никита, – кидает отстранённо, словно не мне, а кому-то рядом, – ножницы положи на стол, – даже не глядит в мою сторону.

И только после его слов осознаю, что всё это время здоровой рукой за спиной судорожно сжимаю железные ножницы, которыми недавно Микаэль отрезал бинт и про которые забыл, пока убирал аптечку…

Я них вцепилась, ощутив недоброе, и сейчас мои пальцы почти сводит от напряжения.

Мика криво улыбается, явно не понимая, что происходит. Но только я убираю руку из-за спины, с трудом разжимая слегка онемевшие пальцы, позволяя ножницам упасть на столешницу, его лицо серьезнеет. В глазах недоумение сменяется шоком и даже страхом.

– Ты… что… – запинается на словах. – Меня убить хотела? – роняет предположение.

– Н-нет, – неуверенно мотаю головой, сомневаясь, что поступила бы так. Но секундой погодя киваю: – Но применила, если бы не Дмитриадис, – признаюсь как на духу.

– Ты реально чокнутая?.. – с надломом хмыкает Микаэль.

– Я говорила, чтобы ты держался от меня подальше, – напоминаю сухо.

– Мда, – кривит физиономию Мика, переводя взгляд с меня на Костаса, – вы, и правда, друг друга стоите, – презрительно змеит губы.

– Раз мы с этим разобрались, – чеканит, как ни в чём не бывало Дмитриадис, ничуть не обидевшись замечанию знакомого, – тогда ты понимаешь, тебе здесь… тем более рядом с ней, – короткий кивок на меня, – делать нечего.

– И ещё, – Дмитриадис плечом тормозит Микаэля в дверном проёме, – тебе пора… отчаливать… Вам пора. Всей компанией… – роняет короткими фразами, но так вкрадчиво, что становится понятно, он не советует – требует!

– На ночь глядя? – опешивает Мика.

– Лучшее время для разумного решения, – загадочно кивает Костас, уставляясь на меня. – А то, кто его знает, на что Золушка способна под покровом ночи, когда собственные бесы рвутся на волю…

Мика чуть медлит, словно взвешивает все «за» и «против», но затем, задумчиво кивнув, покидает кухню, оставив риторический вопрос без ответа. А я провожаю его взглядом ровно до тех пор, пока меня не озаряет: «Это что, со стороны Костаса был плевок в мою сторону?»

Возмущенно хватаю ртом воздух, чтобы ответить как можно колючей, но обманчивое спокойствие и безмятежно-пронзительный взгляд Дмитриадиса затыкает.

– Ты передумала и готова позволить добродетели Микаэля тебе помочь? Безвозмездно?.. – с каким-то садистским удовлетворением уточняет Костас, а в каждом вопросе, адресованном мне, слышится неприкрытая насмешка.

– Со своим долгом разберусь сама!.. – отзываюсь ему в тон. – И с тобой… – добавляю спокойно, но от собственного голоса пробирает до костей.

– Многообещающе, – принимает вызов Костас. – Что ж, буду бдителен вдвойне.

– Будь добр, – ведём странный разговор.

Хотелось бы верить, что Костас не в курсе всех моих «приключений» по жизни, и сейчас просто тычет пальцем в небо, или основывается на некоторых сплетнях, которые было невозможно утаить в нашем городе, а если нет… мне от этого ничуть не спокойней.

Наоборот, Дмитриадис последний, кому бы я поведала всю правду.

Я когда-то сбегала из его жизни, страшась позора и обвинений. Боясь, что и в его глазах прочитаю презрение, брезгливость, обвинение и приговор.

Да, это слабость и трусость, но мне было проще сбежать…

Я просто не могла оправдываться, когда все были против меня…

Я бы не вынесла насмешек, зная, что всем плевать на правду… Я мечтала выбраться из грязи, надеясь, что она быстрее от меня отстанет, но судя по настрою Костаса, не зря опасалась.

Его двусмысленные реплики в мою сторону, странные упрёки…

Его ненависть!

Нет, Дмитриадис разучился слушать.

Он не готов слышать…

Не способен прощать и понимать!

И чем больше мы ведём молчаливую войну, тем больше убеждаюсь, что в курсе моих дел. Вот только это – чужие домыслы, сплетни, искажённые злыми, скверными, завистливыми языками.

И порой именно таким «новостям» верят больше, чем правде из первых уст.

Поэтому я могу только умыть руки: кому и что доказывать?

Люди… Такие люди.

Услышали эхо, а откуда прилетело никто толком не знает..

Так уж получается, что НИКОГО НЕ ИНТЕРЕСУЕТ ПРАВДА!

В этом и кроется корень бед.

Жаль, очень жаль, что Костас стал, как все…

– Так и будешь сидеть на столе? – вот теперь в его глазах сверкают огоньки недовольства.

– Я тебя ненавижу! – искренне роняю.

Я так устала от этой ситуации, от претензий Костаса, от его скрытой ненависти. Уж лучше бы он мне плюнул в лицо! Лучше бы наорал, ударил. Было бы понятно – он мстит! До сих пор злится! Не простил…

А вот такое поведение: прикрываясь нашими с мужем долгами, почти безразлично вытирать ноги об меня – раздражало и унижало куда сильнее, чем если бы высказался по существу.

Да, поступила трусливо!

Да, предала нашу дружбу!

Да, сделала ему больно.

Да, отвернулась, когда должна была протянуть руку.

Но это было давно! Я была молодой и глупой! Я сама наворотила дел…

Но мы все имеем право на ошибки, разве нет?!

– Мне плевать, Никита. Полагаю, гости уже вот-вот отчалят, катеру требуется уборка, – чеканит равнодушно, хотя прекрасно видит, что у меня перебинтована рука. – А Золушку ждёт работа! – отворачивается, как ни в чём не бывало.

– Будь ты проклят, Костас! – бросаю ему в спину в сердцах. – Я не отступлю! Не сдамся!..

– Надеюсь…

Не уверена, что он это сказал, скорее собственная мысль настолько громкая, что таранит сознание.

Гости уезжают, но не без сцены.

В основном недовольство высказывает Эрика… За всех.

И даже мне от неё приплетает, мол, я ему голову забиваю, такая-растакая нехорошая женщина! У меня нет желания с ней спорить, ругаться или что-то доказывать. Мне, на самом-то деле, становится настолько плевать, что, видимо, своим равнодушием я её бешу ещё сильнее.

Девушка, а она довольно выпившая девушка, забывает о манерах и переходит на личность… мою… скромную и такую тихую в свете последних событий.

Но я не знаю, насколько бы хватило моего терпения, да только сцена явно надоедает Костасу – он свою невесту уволакивает в сторону, пока остальная частная компания собирается в путь. И когда Эрика возвращается на палубу, больше не плюётся ядом и не смотрит в мою сторону.

Прощаемся сухо, с нотками недовольства и напряжёнными заминками. По крайней мере, со стороны знакомых Дмитриадиса, словно они до последнего ждут от него раскаяния и просьбы, чтобы они остались.

Зря!

Лицо Костаса непрошибаемо безэмоциональное.

И это реально пугает.

Как можно быть таким безразличным ко всему?

Как можно так поступить со своими хорошими знакомыми? Со своей невестой?

И если его совесть позволяет совершить такой поступок по отношению к ними, то на что он способен по отношению к чужим или врагам?

Жуть!

Какой-то не человек…

Когда гости отчаливают уже порядком темно – звёздная ночь, сверкающая от криля в воде, невероятно яркий серп Луны, висящий на индиговом небосводе. Сказка! А что главное – наконец-таки тишина.

Даже не верю, что бывает так хорошо…

– Спать иди! – переча себе, распоряжается Костас, а он ведь совсем недавно требовал, чтобы я занялась уборкой.

– Но тут… – было киваю на стол, заставленный тарелками, бутылками, бокалами.

– Спать! – вторит ровно Дмитриадис, но таранит меня пугающе пристальным взглядом.

– Как скажете, господин, – умываю руки не без толики насмешки.

Нарываться не желаю, да и устала дико. Мне бы упасть и уснуть!

Так что Дмитриадис прав, утро вечера…

Но какого же моё удивление, когда по утру, вместо завала на палубе, обнаруживаю чистоту. Пусть, не идеальную, но посуды, мусора – нет!

Костас что, сам навёл порядок?

Да он издевается?!

Не то, чтобы расстраиваюсь этому обстоятельству, но чуть озадачиваюсь. Дмитриадис – циничный, беспринципный, вредный богатей-самодур, с нездоровым желанием меня унизить и заставить работать, внезапно… с бухты-барахты сам «пачкает руки».

Заболел что ли?..

Или понял, что вёл себя как последний гад и решил измениться?

Мои домыслы рушатся, стоит Костасу проснуться.

– Доброе утро, – я ещё под впечатлением от увиденного, потягиваюсь на палубе и наслаждаюсь ласковыми лучами солнышка. – Спасибо за помощь, – не скажу, что безмерно благодарна ведь, по сути, это его вечеринка… и друзья.

– Это не помощь! Ночь не отменяет необходимости в уборке, – бесстрастно чеканит Дмитриадис. – Я всего лишь убрал посуду и мусор, потому что нельзя оставлять пищу на палубе, иначе птицы налетят и нагадят сильнее, – его тон остаётся холодным, но почему-то я предельно чётко слышу упрёк.

– Так что, когда вспомнишь, что делаешь у меня на катере, приглядись – уборка требуется по-прежнему! И в этот раз, будь добра, – без тени любезности, – надрай катер до блеска, – отдаёт распоряжение и отворачивается, явно собираясь уйти.

– И всё-таки ты… гад, – бурчу под нос. Настроение падает ниже плинтуса.

– И, да, Никита, – словно не услышав моего плевка и плавая на своей волне, – помни: ОТДЫХ – У МЕНЯ! МНЕ нужны тишина и покой. Правило «ты – невидимка!» – не отменялось!

– Я тебя ненавижу! – беззлобно бросаю ему в спину, как само собой разумеющееся.

Но гад даже с шага не сбивается. Ему всё как с гуся вода.

Ненавижу, и это от чистого сердца!

Никогда столько не занималась уборкой и готовкой, сколько последнее время. Кажется, на меня обрушивается проклятие мистера «Пропера» и теле-шоу "Кухня" одновременно. Я, словно рабыня, день за днём делаю одну и ту же работу, шмыгая тенью в страхе попасться хозяину на глаза, иначе меня ждёт…

Стоп!

А что конкретно меня ждёт?

На этой мысли через день я прямо-таки встаю, как вкопанная на палубе с тряпкой, потому что в очередной раз намываю полы…

Стою несколько секунд пронзённая, озарённая, осветлённая и недоумённая, но зло решительная.

– Не буду больше этим заниматься! – заявляю ровно. – Ты, не скрываясь, издеваешься надо мной уже несколько недель… – чеканю претензию, тараня Костаса гневным взглядом.

Дмитриадис молчит.

Как ни в чём не бывало, сидит за столом под навесом возле бассейна и таращится в айпад.

Каков гад?!

– Не делай вид, что не слышишь! – требую внимания и даже тряпку бросаю рядом с ногами господина. – Костас, хватит! Поговори со мной! По-человечески…

– Тебе знакомо это слово?

– О, господин снизошёл до ответа, – тяну язвительно.

– Быстрее, я занят.

– Ах, ну да, – подбочениваюсь я. – Ты ведь такой занятой…

Опять молчит!

– Давай, давай, опять включай игнор, – киваю, снова закипая. – Мсти… Я ведь когда-то не захотела тебя выслушать… А ты так обиделся, что теперь…

– Тебя много, Никита, – сухо отрезает Дмитриадис, даже не оторвав глаз от гаджета.

– А мне тебя мало… – получается двусмысленно, но зато в полной мере передаёт, что наболело на душе. – Я хочу разобраться!

– А я нет… Так что не вынуждай меня избавляться от твоей компании. Не хочу марать руки.

– Ненавижу тебя…

Дмитриадис снова меня топят полнейшим равнодушием.

Это бесит.

– Ненавижу! – вторю зло, сквозь зубы, и теперь уже с вызовом смотрю на Костаса.

Красивый, успешный, богатый… чужой! Такой мой и такой чужой!

– Думаешь, меня это волнует? – бесстрастно отзывается Дмитриадис.

Вопрос риторический, потому что, однозначно, «нет»!

– Ты и твой муж должны мне кругленькую сумму. Поэтому не ищи других причин, ты всего лишь отрабатываешь долг, – едва ли глянул на меня: если только, как хозяин, на работницу, которая назойливо портит тишину его уединения. Хотя почему «как»? Он – хозяин на своём корабле! Я у него в услужении, отрабатываю наши с мужем долги. Вернее его, но раз мы семья… значит и долги общие!

– Думаю, да, – скриплю зубами, не желая сдаваться. – Думаю, ты до сих пор обижаешься и сейчас просто пытаешься отыграться за детские обиды.

Нарочно поднимаю эту тему, потому что уверена, в нашем прошлом таится корень моих нынешних бед!

– Не ошибайся на мой счёт, Никита, – скучающе парирует Дмитриадис, с явной неохотой отрываясь на айпада, где всё это время что-то изучал. – Не набивай себе значимости, потому что думают о тех, кто не безразличен, а мне на тебя… глубоко наплевать! И чтобы вынашивать обиду и месть, нужно помнить, а я о тебе давно забыл. Я тебе об этом уже говорил, но раз ты забыла…

– Врёшь! – зло шикаю я. – Прекрасно помнишь! Ты же… всё время рядом крутишься! И смотришь на меня так, словно я самое вкусное для тебя блюдо! Думаю… Нет, я уверена, что до сих пор тебе небезразлична, – самоуверенно заявляю, ещё и подбоченясь. – Но желание меня наказать, куда сильнее желания простить. Ведёшь себя, как мелкий, гадкий, капризный мальчишка! – фыркаю с презрением. – Упиваешься детской местью, играя моей жизнью…

– Ты всегда была дурой, Никита, и огромного, почти непомерного самомнения, иначе бы понимала, когда стоит промолчать, а когда можно высказаться. И на будущее, если я желаю отомстить, я закапываю. Так что… дыши глубже, и сглатывай чаще… пока жива. А теперь, пошла прочь!.. – теперь его голос наливается сталью, а глаза сверкают праведным гневом.

Как бы он не пытался убедить в обратном, я попадаю в цель.

Он злится – значит, задеваю за живое!

– Думаешь, рыкнул, и я сразу поджав хвост, сбегу? – хмыкаю с издёвкой.

– Говорю же, дура, – бесстрастно отзывается Костас, продолжая смотреть в гаджет. – Считаю до трёх, летишь за борт, – добавляет так спокойно, что и правда становится страшно. – Раз… – но счёт прерывает пиликанье его мобильного. Дмитриадис с недовольством косится на жужжащий аппарат, вскидывает глаза на меня: – Это по работе. Два!

Я подбираю тряпку, с гордым видом прокручиваюсь на месте, хватаю ведро с водой и шагаю прочь.

Нет уж, битва не закончена!

– Слушаю, – голос Костаса раздаётся так резко, словно нож в спину прилетает.

И возможно, я бы ушла дальше, но фразы: «Когда взяли? Терентьев жив?», – меня останавливают на лестнице.