Глава 27

Никита

Но глубокий сон так и не приходит – вязкую дрему нарушает возня. Опять окутывает прохладой, и только чуть оборачиваюсь, Костас шокирует:

– Раздевайся, – бросает просто, словно спрашивает, хочу ли чая, при этом ловко избавляясь от собственной липкой футболки.

– Нет, – искренне опешив, едва мотаю головой, – не хочу…

– А я тебя не спрашиваю, – отрезает сухо Дмитриадис. – Одежда мокрая, в шлюпке влажность высокая и нет возможности развести огонь. Не хочу заболеть. Будем греть друг друга.

– Я… – обескуражено крякаю. – Не хочу… секса…

Костас даже перестаёт раздеваться:

– А я и не предлагал. Или у тебя особенная/женская логика? – суживает глаза, явно в чём-то обвиняя. – Живо раздевайся, – велит строго, без крика.

Пристыженно отворачиваюсь в глубоких сомнениях, стоит ли воевать за свою позицию «ни в коем случае не раздеваться, и пусть хоть убивает», но когда тело начинает мелко сотрясаться от холода, а сопение за спиной становится недовольным, нехотя стягиваю футболку.

Руки дрожат, пальцы не слушаются, ткань липнет…

В общем, переплевалась, пока стягивала, упорно не глядя на Дмитриадиса, а он за моей спиной уже не возится – явно раздет… и ждёт того же от меня.

– И трусы!

Аж вздрагиваю, было выдохнув после того, как оголяюсь до нижнего белья.

– Мне кажется, я уже достаточно…

– Снимай! – повышает голос Костас.

– Нет!

Я не ханжа и не скромница, но смысла в его требовании не вижу. Зло оборачиваюсь, прикрывая грудь одной рукой, да так и застываю, открыв рот.

Костас сидит ко мне полубоксом… голый!

Потрясающе красив!

Загорел!

Атлетичен!

Суров, как бог войны!

Но сейчас меня затыкает не вид его мужского естества, а решительность во взгляде и красноречивое обещание расправиться со мной, если вздумаю с ним ещё спорить.

Пока суматошно соображаю, что делать, в очередной раз проигрываю битву упрямств. Дмитриадис просто не даёт шанса опомниться. Грубоватым рывком в сторону буквально сдёргивает с меня трусики, чуть опаляя кожу на бедре и ляжке.

– Совсем больной? – негодую, нелепо дёргаясь: ни то отворачиваясь, ни то прикрывая срамоту, причём всю сразу, толком не понимая, какое место следует прикрыть в первую очередь, и вообще, стоит ли прикрываться.

– Неизлечимо, – роняет Костас на какой-то интимно-бархатной интонации. Смотрит в упор, гипнотизируя мраком глаз и пугая загадочным молчанием.

Замираю, пытаясь сообразить, что это значит, а что важнее – почему меня это так волнует.

Война взглядами продолжается.

В бездне глаз Костаса угрожающе сверкают огоньки.

Мы явно говорим о разном, но прекрасно понимаем озабоченность друг друга.

Разве это нормально?

Как по мне, совершенно и категорически – НЕТ!

И не знаю, что больше раздражает: что я думаю развратней, чем есть на самом деле, или то, что Дмитриадис упорно отрицает, что озабочен мной куда сильнее, чем показывает. И даже сейчас! В таких вопиюще неподходящих условиях!

Горло сдавливает, во рту сухость, сердце едва не выпрыгивает из груди.

Но я нахожу мужества огрызнуться:

– Не смей, – шепчу испуганно-отрывисто, до конца не осознавая, что конкретно запрещаю, ведь Костас не делает попытки меня изнасиловать. Даже, по сути, не касается!

– Сама ложись, – Костас в очередной раз подтверждает, что ему глубоко плевать на мои возражения. – Лучше прими, как должное, – с убийственной благосклонностью советует, – иначе передумаю, и выживать придётся самой.

Вроде угрожает, а вроде рекомендует, но так… основательно, что прикусываю губу и отворачиваюсь, проглатывая негодование.

Ложусь на бок, боясь дышать и продолжая мысленно негодовать.

– Только посмей ещё раз вякнуть, – нарочито спокойно шепчет близ уха Дмитриадис, прогоняя по моему телу волну предательских мурашек.

Ненавижу это мерзкое чувство!

Ненавижу мурашиков.

Ненавижу своё тело!

И Костаса!

И себя вот такую податливую и слабую!

Чёрт!

Зачем Дмитриадис меня провоцирует?..

Хочет самоутвердиться?

Играет…

Мысли выпархивают.

Костас меня вновь подгребает к себе властным жестом, позволяя убедиться, что голые тела без влажной одежды – гораздо… приятнее и теплее.

Яростная пульсация едва не разрывает голову – сотни бестолковых мыслей не дают успокоиться и уснуть, а мирное дыхание Костаса, лишь заставляет прислушиваться к тишине и ждать…

Что?

Да чёрт его знает?!

Но я не в своей тарелке.

Ощущаю дичайший дискомфорт и жгучее желание ёрзнуть, почему-то, аж, зудит, и я не выдерживаю.

– Уймись, Никита, – опять звучит тихо, почти просьбой, но, однозначно, настоятельным советом.

– Прости, – шепчу, сглатывая сухость.

– Сложная, – едва слышно роняет Дмитриадис. Подгребает ещё ближе, одной рукой обхватывая поперёк груди, другой накрывая бедро. Придвигается так близко, что чувствую все его изгибы и бугры.

Особенно чётко чувствую бугры!

Чёрт!

Затаиваю дыхание, сгорая от волнения.

Мне уже ненормально тепло.

Сердце стучит, как очумевшее, кровь бегает по жилам с ускорением.

И ведь вроде ничего такого – Костас касается меня без пошлости, но гораздо… порочней, и это для меня неожиданно. Не лапает – скорее массирует, с силой разгоняя кровь и обжигая кожу. Не нежничает – мнёт, жмёт, даже щипает и шлёпает, и это здорово… вернее, нездорово возбуждает.

Кусаю губу сильнее, чтобы хоть как-то сдержать неугомонное либидо. Да выходит не очень – меня потряхивает, и так томительно пульсирует между ног, что стон всё же срывается.

Я должна возмутиться! Возразить. Попытаться остановить!

Должна, только…

И это пресловутое "только" бьёт все карты. Это гадкое "только" управляет моим телом, отравляет разум и душит на корню любую мысль прекратить адское безумие похоти. Это судьбоносное «только» толкает на отчаянную капитуляцию, и я, не отдавая себе отчёта, льну к Костасу, словно кошка, вымаливая ласки. Не владея собой, прогибаюсь…

Полагаю, моя откровенная реакция на массаж Дмитриадиса для него же становится неожиданностью. Он даже сбивается с ритма, правда всего на пару мгновений. Томительных и волнительных.

Закусываю губ в суетных раздумьях, как оправдать свой бесстыжий порыв.

Костас шумно выдыхает мне в шею – резко, будто ему врезают под дых.

Моё тело вновь отвечает – снизу-вверх и обратно прокатывается волна дрожи.

Затаиваюсь, в свою очередь, сбитая с толку, что мы делаем, и почему не доделываем?!

Кожу возле уха опаляет горячее прикосновение губ Костаса.

Меня прошибает молния острого наслаждения. Такая яркая, что в неосознанном порыве дёргаюсь. Но Дмитриадис не позволяет освободиться от плена – одной рукой пригвождает к себе, бесцеремонно накрыв ладонью мою изнывающую грудь, другую хозяйски опускает на мою томительно пульсирующую промежность.

– Ой, – позорно вздрагиваю, опять подавшись вверх, но лишь сильнее ёрзаю по налитому силой хозяйству Костаса.

– Куда? – ни то рычит, ни то шипит Дмитриадис. И теперь уже в каждом его движении читаю нескрываемое желание меня «довести».

Нарочно!

Издевается.

Играет.

Провоцирует.

Его пальцы слишком хорошо знают инструмент.

Его губы слишком умеючи дразнят.

Это крах!

Мой!

Я беззащитна точно ягнёнок в острых когтях волка.

– Костас… – с моих губ вновь срывается стон. И звучит он отнюдь не приказом остановиться. Скорее мольбой.

Никогда не думала, что могу так хотеть близости.

Меня ломает.

Меня трясёт.

Внутри пульсирует.

Я точно пороховая бочка с оголённым фитилём рядом с горящей спичкой.

– Костас… – шептать его имя в этой ситуации для меня как спасательный жест. Зачем-то судорожно шлепаю Дмитриадиса по бедру: ни то отталкивая, ни то поощряя, мол, давай, не тормози. И Костас великодушно, почти по-барски, принимает мою капитуляцию.

– Попроси, и я… – шепчет на ухо змий-искуситель.

– Да сделай уже это! – не выдерживаю издевательства. Не дав договорить, ныряя ладонью между нами, чтобы нагло ускорить процесс.

– Нет, Никита, – тормозит мой порыв Костас, бесцеремонно зажав мою руку между нами. – Попроси. Я должен услышать, что ты хочешь, чтобы потом не оказаться насильником, – загадочно роняет.

– Это ты к чему? – внезапно напрягаюсь я и даже на миг трезвею.

– О том, чтобы потом не обвинила меня в том, что не хотела, и я насильно…

– Но ты… виновен, – киваю уверенно, без малейшего сомнения в обратном. – Ты творишь со мной какой-то порочный беспредел! Из-за твоих игр я не отвечаю за своё тело! – чуть ли не хныкаю, как мне плохо. – Ты… гад… мучаешь меня и искушаешь! Я себе не принадлежу. Я – твоя кукла…

Вот чистая правда! Даже бы расписалась под этими словами!

– Тогда я, пожалуй, воздержусь, – нарочито ровно сожалеет Дмитриадис, но ласкать не прекращает.

Явно добить хочет. Дожать момент.

Мне горячо. Мне жжёт… эта пустота и прохлада… без него… там… внутри!

– Костас, – на грани истерики и возмущённого крика ёрзаю нетерпеливо, нарочно задом давя на хозяйство Дмитриадиса, – заканчивай игры! Иначе…

– Что? – хмыкает бессовестный тип, подливая масла в огонь – носом скользя по шее и нагло вдыхая мой запах. – Сама изнасилуешь? – звучит почти с надеждой.

– Даже мысли не было, – праведно негодую, и тотчас: – но, чёрт возьми, да! – в очередной раз выдаю глупость, прекрасно понимая, что готова на этот абсурдный поступок.

– Хм, многообещающе, – посмеивается в меня Костас, ладонью крепче сжимая мою разнесчастную грудь и обостряя ласки до степени «сейчас кончишь без меня!». Но в том-то и дело: Я НЕ ХОЧУ БЕЗ НЕГО!

Не хочу одна…

Впервые отдаю себе отчёт, что хочу именно этого несносного типа!

Именно сейчас хочу этого высокомерного грека!

Как бы грязно и порочно не звучало, но я хочу своего бывшего друга!

И хочу его давно!

А что важнее – люблю его…

Ещё с детства!

Все эти годы обманывала себя, уверяя, что забыла его. Что вычеркнула из своей жизни. Что он – чужой! Что больше не мой. Не для меня! Но всё во мне кричит об обратном.

Не вычеркнула!

Не забыла!

Не чужой.

Для меня!

И… Люблю!

Но теперь моя невинная подростковая любовь обретает новую грань – взрослую и интимную. Поэтому горю, поэтому злюсь, огрызаюсь и сопротивляюсь.

Я люблю Костаса!

Сколько бы не искала чувств в отношениях с другими, только Дмитриадис заполняет всю палитру оттенков, заставляя ощущать себя живой. И меня качает. От ненависти до любви, от отторжения до восхищения, от злости до радости, от отвращения до жгучего желания.

И я бы с радостью это приняла когда-то, да только боялась.

Я – трусиха!..

Боюсь быть лишней, отвергнутой, не той…

Боюсь стать разочарованием и позором.

Именно для Костаса!

Поэтому всё, что с ним связано – отвергаю, отрицаю.

Поэтому упорно убегаю от него и прошлого.

Мне так проще…

Было!

А теперь… в темноте, наедине, в жуткую непогоду, на крохотном островке в резиновой спасательной шлюпке, голышом, согревая друг друга, моя фальшь разбивается о суровую реальность: «я умру, если он меня сейчас отвергнет». Страхи и сомнения отступают под напором огня, который ловко разжигает Дмитриадис, и я всё-таки шагаю в пропасть.

– Прошу, Костас, – голос дрожит от волнения и чувств, – возьми меня, – возможно, это самая большая моя ошибка, но я отдаю душу и тело этому дьяволу.