Глава 28

Никита

Дикость в том, что даже при этих… самых ненормальных обстоятельствах, в чудовищно-неподходящих, антигигиенических условиях, секс куда ярче и слаще, чем в шикарных апартаментах на круизном лайнере или дома в уютной постели.

Скрипучая резиновая шлюпка.

Минимум пространства.

Отсутствие подушек, простыней.

Нехватка кислорода…

Но нас накрывает такое безумие, что все неудобства кажутся несущественными.

Его руки, его губы, его тело…

Он сводит с ума, и всё время играет моими чувствами, доводя до пика.

Умело, сладко, умопомрачительно.

Искусный мастер, хотя казалось бы ничего такого эдакого не делает, и не пытается удивить познаниями и умениями. Простые ласки, методичные движения, но реагирую на них острее и пронзительней обычного.

Всё хорошо, единственное, дико не хватает поцелуев.

В губы…

Почему-то Костас обходится без них.

А я хотела.

Ждала…

Губы кусала, но Дмитриадис ни разу не поцеловал.

Эх…

И всё же, чуть позже, нежась в объятиях Костаса, ловлю себя на мысли,что улыбаюсь, точно не в себе. Вроде обстоятельства не лучшие, но почему-то так хорошо… что плевать на весь мир.

Как когда-то…

Да, дура!

Зато счастли-и-и-ивая.

И такой счастливой меня делает Дмитриадис.

Сладкое дежавю накрывает тёплым покрывалом воспоминаний, и признаюсь себе – с Костасом я всегда была полноценно счастливой и… собой.

И пусть тогда, когда-то, мы были детьми/подростками – настоящее чувство крепло до зрелого и полноценного постепенно.

Мы с ним взрослели.

Но уже тогда знала, что нам с Костасом будет хорошо вместе.

Знала наверняка, что он меня не обидит, не подведёт и… согреет, если будет нужно. Что придёт на помощь. Горы свернёт, землю перекопает.

И любить будет… пока смерть не разлучит.

Жаль, что «Смерть» пришла в другой личине и так быстро! Жаль, что я поддалась её наставлениям. Жаль, что не дождалась Дмитриадиса. Жаль, что наворотила столько, что теперь этот груз мешает жить. Жаль, что дала слабину. Жаль, что не доверилась собственным желаниям и не настояла на своём.

Так много пресловутых «жаль», что тошно.

И всё же – жаль. Давно бы была с Костасом: нежилась в его объятиях и купалась в любви. Как сейчас.

Казалось бы, такие крохи – а мне уже хорошо.

Мысли разбегаются аккурат миграции мурашек, дружной оравой промчавшихся по хребту. По телу вновь прогуливается волна жара.

Всему виной горячие потоки дыхания Костаса.

Я думала, он спит – обнимает меня со спины, уткнувшись носом в затылок: накрыв рукой и ногой, согревает собой, не позволяя замёрзнуть. Как всегда, заботится, ну и сам спит.

Лежу, боюсь пошевелиться, ненароком нарушив его отдых, хотя очень устала и мечтала забыться, но после такого секса… столь ярких ощущений попросту не могу. Мне нужно это переварить, вот и тону в сладких мыслях, наслаждаюсь тишиной, приятной усталостью в теле. Воровато, глупенько, пугливой мышкой. И только сейчас понимаю, не одна я перевариваю случившееся. Дмитриадис тоже не спит.

Дышит мной.

Не могу ошибиться.

Он меня… нюхает!

Я ведь не обманываюсь в розовых фантазиях?!

Он дышит… мной!

Его вязкое молчание, его крепкое объятие лишь укрепляют догадку – он, как и я, впитывает нашу близость и смакует единение.

Становится душно и тесно от этой мысли.

Ёрзаю.

Нервно сглатываю сухость в горле.

Сердце ускоряет бой.

Сопение в затылок учащается.

Он больше не скрывается. Опять меня хочет…

По телу дрожь.

Меня вновь ломает.

Внизу живота пульсирует и томительно сводит.

Даже становится до дурости смешно и приятно от этого.

Как молоденькая, влюблённая девчонка улыбаюсь:

– Что-то прохладно опять, – решаю нарушить тишину.

***

– Почему? – шепчу вопрос, волнующий меня какое-то время.

Мы уже отдыхаем, но ещё жадно дышим после хорошего секса. В этот раз было грубее и резче, словно Дмитриадис меня наказывал за что-то, о чём не хотел говорить, но неизбежно думал. И всё же… было приятно.

– Что? – хрипло отзывается Костас, точно я его вырываю из глубоких размышлений.

– Почему ты… – сглатываю сухость во рту, – избегаешь поцелуев? – даже поворачиваюсь к нему лицом, чтобы посмотреть в чёрные глаза и увидеть реакцию на скрытый упрёк.

Дмитриадис сощуривается:

– Ты о чём? – недовольно изображает непонимание.

– О том, – терпеливо поясняю, – что ты меня ни разу не поцеловал. Я не говорю, что это обязательно, но, – жую слова, фокусируясь на главной мысли, – когда я попыталась тебя поцеловать, грубо оборвал мой порыв. У тебя пунктик насчёт поцелуев во время занятий любовью? – последовательно подвожу к главному. – Или я… особенная? – досадливо умолкаю, озарённая догадкой.

– С какого перепуга нам целоваться? – в явном раздражении садится Костас. – Во-первых, мы не любовью занимались, а просто сексом, – сухо отрезает, хватая свои шорты. – Во-вторых, не ради получения удовольствия, а для разогрева. В-третьих, ты не особенная, а самая что ни на есть обычная, – чеканя, одевается Дмитриадис. – И вывод из всего перечисленного: с чего бы мне тебя целовать? – его пренебрежительный тон меня размазывает.

– Я… – вновь запинаюсь на словах, путаясь в мыслях и ощущая дикий холод не только снаружи, но и внутри. – Я…

Сердечко бьётся неистово и больно.

– Чёрт! – кидаю опустошённо. – Да просто так! Чтобы хоть как-то смягчить момент, чуть приукрасить акт…

– Дать ложную надежду, что это больше, чем секс? – уточняет нарочито сухо Костас, намекая, что я дура, каких свет не видывал и без этой «сладкой лжи» слишком много лишнего думаю. – Нет уж, – пренебрежительно хмыкает. – Секс только секс! Никаких поцелуев! О большем не мечтай! И, вообще, к чему разговоры? Лучше, сходи-ка, приведи себя в порядок, – кивает на «свой след» на мне. – Мне тоже не помешает, – как есть покидает шлюпку, но прихватив с собой шорты.

Ещё не успеваю сморгнуть накатившие слёзы, как Костас вновь заглядывает:

– Тебе особое приглашение нужно, или решила воспользоваться моим семенем, чтобы залететь? – колет упрекающим взглядом. – Даже не думай об этом. Не признаю. Мне от тебя дети не нужны…

Терпение лопает – не выдерживаю.

Разъярённой кошкой хватаю первую попавшуюся вещь, – до сих пор влажную и тяжёлую, – и кидаю в мерзавца. Прямо в его наглую, мерзкую рожу:

– Мразь! – аж давлюсь злобой и гневом, от переизбытка чувств.

Он меня нарочно задевает за живое.

Бесячий тип!

Дико раздражает и то, что успевает отвернуться, и что на нервах моих умело играет, и что унижает настолько изощрённо и метко.

Ненавижу!

Слепну от ярости. Хватаю ещё какую-то вещь и отправляю следом за первой, целясь в Дмитриадиса, но его это ничуть не трогает.

– Бешеная… – Кривит губы.

– Пошёл прочь! – перехожу на крик, больше смахивающий на истерику.

Суматошно тянусь за очередным снарядом, да схватить не успеваю.

Меня за ногу чуть ли не выдёргивают из шлюпки.

– Ауч! – шикаю болезненно, когда оказываюсь прямиком под небом. За неприятным скольжением по бархатной поверхности резины к выходу из спасательного плота, следует не менее гадкое хлюпанье всем телом на грязную, мокрую землю, где меня накрывает не сильный, зато крупный дождь:

– Охладись, идиотка, и без того дел наворотила! – беспощадно добивает меня Костас.

– Что? – взвизгиваю, уже плохо себя контролируя.

Взбрыкиваю, стараясь избавиться от его хвата за ногу.

Костас тоже злится. И свободы не даёт.

Сопротивляюсь сильнее. С визгами, угрозами, выпуская всю ярость и обиду на этого гадкого человека. Между нами завязывается нешуточная потасовка, в которой, к моей злости и искреннему возмущению, побеждает Костас. Наваливается всем весом и вжимает в землю, грозно нависая надо мной:

– Я устал от твоих заскоков! Лучше угомонись, бедовая! – шипит гневно в лицо, пиля меня ненавистью во взгляде.

– Я? Ты… – меня раздирает от ярости и негодования. Мысли путаются, собрать их в кучу не получается. – Да, что с тобой не так? – от бессилия перестаю биться и вслипываю. – Откуда столько яда и ненависти?

– Ты или конченая идиотка, с памятью, как у бабочки, или настолько отменная дрянь, что отыгрываешь роль «тупой бабочки» на все сто баллов! Ты – ходячая катастрофа, Никита! Так было всегда! Все, кто с тобой близко знаком, неизбежно попадают под каток неприятностей, – выплёвывает с отвращением Костас. – И я устал от этого!