Глава 29

Никита

Несколько секунд прихожу в себя и непонимающе хлопаю ресницами, бездумно смотря, как Костас встаёт и отряхивается.

– Зачем ты так? – только на это хватает: выдыхаю, шокированная его откровенностью.

– А как? – рыком парирует Костас. – Во всех моих бедах виновата ты! Ты! Так или иначе! – выделяет значимо. – Мы сейчас на необитаемом острове, – взмахивает рукой, – ПО ТВОЕЙ ВИНЕ! Чуть не сдохли в открытом море – по твоей вине! Потерпели крушение – по твоей вине! Я поссорился с друзьями… Расстался с невестой! Едва не потерял бизнес-партнёра… Чёрт! Так и раньше было. Мы всё время огребали по твоей вине! Мы даже расстались – по твоей вине! Моя семья… – красивое лицо Дмитриадиса перекашивает горечь, словно воспоминания его душат.

– Что? – не выдерживаю паузы, поднимаясь на локтях. – Неужели, в разводе твоих родителей виновата тоже я? – непонимающе уточняю.

Костас снова прищуривается, только в этот раз зло:

– Ты ещё циничней, чем думал.

– А ты безжалостней и глупей, – шмыгаю носом, теперь садясь. – Никогда бы не подумала, что подростковые обиды могут настолько ослепить…

– НЕТ! Это я раньше был слеп, а потом прозрел. Когда-то верил и любил, а теперь… Я тебя ненавижу, Никита. Видит бог, как только держусь, чтобы не придушить. Чёрт! – взрыкивает, сжимая кулаки. – Не представляешь, чего мне стоит видеть тебя, – аж скрипит зубами, оголяя свои чувства и доказывая, что до сих пор держит на меня лютую злобу. – Ты не знаешь, как это больно – помнить…

Ещё как помню, но вслух:

– Тебе бы к психиатру, Костас, – опустошённо роняю. – Что было, то было. Прошлое нужно отпускать, иначе…

– Ходил, – кивает Дмитриадис, шокируя в очередной раз. – Долго… Поверь, я долго общался и с психиатрами, и с психологами. Спасибо тебе, – выплёвывает с отвращением. – После смерти бабушки они на долгие годы стали моими главными слушателями и друзьями.

– Мне жаль, – пропускаю яд по поводу врачей, фокусируясь на главном. – Твоя бабушка…

– Не смей! – вновь ощеривается Костас, подступая ко мне и грозя кулаком в опасной близости от лица.

Интуитивно шарахаюсь, ни то отворачиваясь, ни то горло защищая, ведь жест Костаса так же смахивает на удушение.

– Не порочь память о ней своим лживым сочувствием, иначе, правда, придушу. Она была единственной, кто меня хоть как-то любил. Единственной, а ты…

– Виновата… в её смерти? – добавляю неверующе, глубоко сомневаясь, что виновата, ведь никого не убивала, и уж тем более, не посмела бы причинить вред бабушке Костаса. Она не была мягкой и душевной, но была хорошей.

– Р-р-р, – Костас рычит так злобно, что сжимаюсь в комок, ожидая немедленной расправы. – Какая же ты… мразь, Никита! – выплёвывает гневно Дмитриадис.

– А ты идиот, – шепчу, дико страшась расправы, но не в силах молчать. В голове каша, а пустая злоба Костаса не расставляет точки над «i». – Подумай, как я могу быть виновата в её смерти, если даже не знала, что она мертва.

– Для убийства необязательно руки марать, вполне хватает слова…

– Я с ней не общалась очень давно, а когда уезжала…

– И всё же! – в очередной раз перебивает Костас. – Твой язык… хоть вырви его и закопай! – чеканит, словно раздумывает сделать это или нет.

– Ты о чём? Что я ей сказала? И когда? – мотаю головой, потому что искренне не понимаю его обвинений.

– А ты дружка своего бывшего спроси…

– Что? – крякаю шокировано. – К-какого дружка?

– С памятью у тебя, и правда, беда, – кривит лицо Костас. – Мидеев Егор. Помнишь такого? Любовь твоя, если я правильно запомнил, – не удерживается от сарказма.

Меня тоже перекашивает.

Потому что такую тварь, как Егор Мидеев, забыть сложно даже, сказала бы, невозможно. И славился он, отнюдь, не хорошими делами.

– Он, что, – запинаюсь на мысли, – причастен к смерти твоей бабушки?

Дмитриадис шумно сопит, точно огнедышащий дракон, готовый извергнуть пламя.

– На следующую ночь, после того, как ты меня послала, он с друзьями навестил наш дом…

– Н-нет, – зачем-то качаю головой, не желая слышать подробностей, и уже смутно представляя, что Мидеев с бандой мог учинить.

– Да, – противореча мне, кивает с нажимом Костас. – Они знатно повеселились, громя дом, но главное – не вандализм и кража ценного, а то, что бабушка попалась им под руку…

– Нет, – опять роняю, сглатывая сухость во рту. – Они… – умолкаю, не в силах произнести жуткую мысль, хотя мозг уже таранят красочные картинки того, как Егор и его компания издевались над бабушкой Костаса.

А они могли. С них бы не убыло…

– Ушиб затылка об стол не был смертельным, а вот сердце не выдержало, несмотря на то, что врачи делали всё возможное для её спасения.

– Прости, – шепчу, вновь мотая головой и едва сдерживая слёзы. – Ты можешь не верить, но я…

– Ты права, не верю, – холодно отрезает Дмитриадис, даже не дослушав. – И её убила ты. Не своими руками. Но виновата в случившемся именно…

– Я? – едва не давлюсь от удивления.

– Ты же сказала своему дружку, что тебе всё равно до меня и моей семьи. Вот он и влез к нам.

– Я этого не де… – осекаюсь, к своему ужасу вспомнив, что и правда нечто похожее говорила Мидееву. – Чёрт, – на миг сбиваюсь с мысли. – Ты…

– Я ждал тебя у твоего дома, чтобы поговорить. Как дурак караулил, и дождался. Вас с Егором. Ваша беседа была очень познавательной.

– Ты не понял… – отчаянно качаю головой.

– Ещё как! Правда позже, когда на следующую ночь, так и не дождался тебя, а по возвращению домой, обнаружил бабушку на полу в крови. Тогда я всё очень чётко понял. И прозрел…

Боль Костаса мне была близка и понятна.

И его ненависть ко мне тоже стала понятна.

Я даже выдыхаю, получив облегчение.

Зная его претензию, услышав обвинения, на удивление мне становится легче.

Но всё было не так, как казалось. И прозрение Дмитриадиса было очередным обманом. Реальность куда искажённей, чем он думал. Правда, всего лишь ложь во спасение.

– Егора… посадили? – сердце на миг замирает.

– Ты разве не знаешь, как работает правосудие?

Костас словно режит по-больному, едко напоминая о жестокости жизни и несправедливости правосудия.

И он прав, знаю, ещё как… Потому и сбежала. Знала, что никто не накажет Мидеева, а жить в городе, где всё напоминает о боли и страдании – было невыносимо.

– Добиться правды и наказать виновных, сложно, даже почти невозможно, особенно, когда у них связи в кругах «закона», – снова сжимает кулаки Дмитриадис, пиля меня ненавидящим взглядом.

У Егора дядька в то время в полиции на хорошем счету был.

Вот почему парень и вёл себя, как бог, веря в безнаказанность.

– Впрочем, тебе ли не знать?! – добавляет пренебрежительно Костас. – Вы с ним похожи. Живёшь, как ни в чём не бывало. Горя не знаешь. Продолжаешь отравлять всем окружающим жизнь.

– Ты… несправедлив, – обхватывая себя руками, цежу сквозь зубы. – Ты не знаешь моей жизни. Ты не знаешь моих мыслей и желаний. Я никому не желаю зла. И тем более не хотела зла твоей бабушке. И с тобой хотела быть предельно честной…

– Была! – кивает с нажимом Костас. – Спасибо! – отнюдь не благодарность. – Я почти проникся. И весьма благодарен, ведь больше десяти лет дышал свободно. Не забыл, но отпустил. Не простил, но позволил жить… Где-то там, подальше от меня и моей боли. И не потому, что ты хорошая, а потому, что я дурак, ведь в отношении тебя всегда был слабым. Я бы просто не смог тебя уничтожить. Мне было проще тебя отпустить.

– Так вот в чём дело? – удручённо киваю в землю, с трудом собирая крошево мыслей. Вроде как всё встаёт на места, и в то же время вопросов море. – Что ж, лучше бы уничтожил! – ничуть не шучу. – Я бы и слова не сказала. Даже поблагодарила бы. Ты последний, кого я хотела сделать несчастным. Я всегда была с тобой честна и даже тогда для тебя старалась. И обманула только раз… – затыкаюсь, под пристальным взглядом Костаса, с горечью осознав, как глупо звучат мои сердечные признания.

– Нет, дорогая, с ложью на губах ты живёшь. Ты лжёшь так часто, что уже сама не замечаешь, что врёшь! А я был честен и открыт. Я… Любил. Слепо и смертельно. Поэтому мне до сих пор больно, что тогда тебя не остановила наша дружба. Я ошибался в тебе, а ты оказалась настолько циничной дрянью, что в одночасье уничтожила и нас, и мою семью, – без крика, но с расстановкой поясняет Костас. – И всё же, отпустил… Жаждал мести, но позволил жить.

Грязная, голая, растоптанная, обвинённая во всех смертных грехах, после минутного молчания и переваривания услышанного кое-как встаю:

– Не я твоя проблема, ты сам… Ты продолжаешь жить прошлым, вариться в собственных обидах, а меня считать главным злом. Набросал обвинений, вынес приговор, как мерзкий эгоист, которого волнует только он сам. Может, я и не лучший человек в твоей жизни, но ты ничуть не лучше меня, – перехожу в наступление. – Был трусом им и остался! Готов пальцем ткнуть в другого, но не в себя… Ты хоть раз думал, какого мне было без тебя? Тогда? Какого мне было, когда ты уезжал, оставляя меня одну в этом жутком месте со стадом мразей, готовых порвать меня на кусочки? Да! Я сломалась! – развожу руками, и плевать, как выгляжу. – Да, стала общаться с Егором. Да, приняла его сторону. Мне было всего семнадцать! Я хотела быть нужной, любимой, желанной. Я не хотела быть одна! А зная, что ты скоро, – слёзы набегают на глаза. Воспоминания душат: – Что ты скоро женишься, и отнюдь не на мне… это меня буквально снедало. Я подыхала от боли и тоски. Но приняла правила новой игры, и поступила так, как посчитала нужным. Возможно, ошиблась, но мне, чёрт возьми, было всего семнадцать!!! Мне было больно, тошно, одиноко. Не было никого, с кем бы я могла поговорить об этом…

– Кто сказал, что я собираюсь жениться? – будто не слыша остального, зло уточняет Костас.

– Твоя… мать, – устало киваю, впервые за долгие годы чувствуя облегчение, говоря об этом. – Я так тебя ждала. Чуть ли не днями напролёт под домом твоим сидела в надежде, что ты раньше приедешь. И однажды напоролась… на неё. Сам знаешь, никогда не предугадать, когда твоя мама вернётся. Не поверишь, но в тот день, она была очень любезной. Даже в дом меня пригласила. За чашкой чая рассказала, что да как. О твоих планах… Ну и в присущей ей манере, дала понять, что меня в этих «планах» нет. Что будущего у нас с тобой НЕТ. В тот момент я отупела от боли. Или, протрезвела. В общем, я поверила ей. Куда мне с моей родословной до тебя?.. – едкие слёзы жгут глаза, зло смахиваю их. – Вот я и нашла того, кому подходила по статусу. Егор Мидеев! Да и не искала толком, он ведь мне все эти годы прохода не давал. В компании своих пацанов обзывал и расправу обещал, а потом втайне от всех караулил. То у дома, то у моря, то после школы… Чем плох? Он – никто, я – никто… Хорошая пара! – хмыкаю с сарказмом. – А главное, я больше не одна, да и страдать не буду, если мы с ним расстанемся. Мне казалось, что он – моё спасение. А о тебе и твоей семье я тогда так сказала, чтобы защитить. Он ведь ревновал, морду тебе набить хотел, и если бы я хоть словом, жестом дала понять, что люблю тебя… – вновь умолкаю, задохнувшись от чувств. – Я не знала, что он всё равно пойдёт…

– Мне плевать! Вот честно, мне уже плевать, что ты там хотела. Я тебе не верю. И хватит разговоров, – недовольно взмахивает головой Костас, словно желает вытряхнуть услышанное из башки. – Эта тема мне неинтересна. Меня волнует здесь и сейчас! Меня волнует выживание на острове, – припечатывает значимо, ещё и жестом подкрепляя свой воинственный настрой. – И пока погода успокоилась, нужно привести место стоянки в порядок. Развести костёр. – Я не умею…

– И это радует! – добавляет с изрядной порцией сарказма. – Было бы хреново, если бы ты ещё и шлюпку уничтожила. Она – то последнее, что поможет нам выжить!

– Не смешно, – цежу сквозь зубы.

– А я не смеюсь, – качает головой Костас. – Мне кажется, я понял твоё предназначение по жизни – ты уничтожаешь все, к чему прикасаешься. Удивительная способность. И сейчас мы тут потому, что ты когда-то хотела попасть на необитаемый остров! Так ведь? Бойся желаний, детка, они могут исполниться. Только Рая я тебе здесь не обещаю, а вот Ад… это ко мне. Чёрт, иди, помойся, что ли, – брезгливо кривит лицо, и отворачивается, всем видом показывая, что разговор окончен.

Только такой уход больше смахивает на побег.

Смотрю ему вслед, глотаю слёзы, кусаю губы и дохну от боли, которую так давно пыталась забыть.