Глава 30

Костас Дмитриадис

Матерюсь, на чём свет стоит, пока привожу себя в порядок, усердно поливаясь морской водой.

Какого чёрта поддался на провокацию?

Какого чёрта сорвался?

Какого…

На миг сбиваюсь с умывания, заметив, что валькирия тоже подошла к воде.

Но не приближается – моется в стороне, на значительной удалённости. Обижена?

Правильно!

Не стоит меня раздражать сильнее, чем уже.

Не стоит меня дальше провоцировать.

Не стоит меня выводить на более злые эмоции.

Не спешу возвращаться к шлюпке.

Пусть Никита первая уйдёт.

Но даже когда остаюсь один, всё равно тяну время.

Не хочу опять почувствовать себя мальчишкой-обиженкой, которого НЕ предавали, НЕ бросали, но который по собственной вине долгие годы уничтожал себя сам.

Не хочу её слушать!

Она – змея!

Её речи – яд! И этот яд для меня – смерть!

Мне не нужны её оправдания!

Мне плевать на её доводы и поводы!

Не верю ей!

Не хочу верить!

Ведь в противном случае моя злость на неё, моя ненависть и обида кажутся нелепыми. И выходит, я всё это время на пустом месте подкармливал ненависть и вынашивал месть невиновному?

Дикость какая-то…

Несправедливая.

Нелепая…

Никита виновата! И точка!

Долго кручусь у берега, гоняя мысли по кругу и выискивая удобные для себя оправдания.

В лагерь возвращаюсь, когда начинает темнеть, и то, возвращаюсь скорее потому, что сильно замёрз и проголодался, а не потому, что волнуюсь за Никиту. По дороге набираю охапку хвороста, благо дождя до сих пор нет и ветки слегка просохли.

Разводить огонь в экстремальных условиях не приходилось, да и не нужно этого – в спасательной шлюпке в тайном кармане есть ракетница. Стратегически важный запас – ещё одна из причин почему цеплялся за плот. Ну и важнейшим было то, что в момент раскрытия плота, в нём активизировался поисковый маячок. Это всё было продумано при комплектации катера.

Так что я знаю, нас найдут!

Это лишь вопрос времени!

Проблема только в погодных условиях. А при нынешних – никто в здравом уме не рискнёт лететь на наши поиски.

Сваливаю хворост недалеко от надувного плота и с тоской гляжу на тёмный небосвод без единой звезды.

Плохо дело!

Скоро опять вернётся дождь.

Кошусь на шлюпку и трусливо уговариваю себя вначале заготовить костёр, и только после заглянуть к Никите. Оттягиваю момент встречи, как могу, но для розжига необходима ракетница.

Торможу у плота.

Делаю глубокий вдох.

Вжикаю молнией и только заглядываю внутрь, столбенею.

Никиты нет!

В шлюпке пусто!

Твою мать!

Бесцельно озираюсь вокруг, скрежеща от злости зубами и яростно дыша.

Вот же дрянь!

Встаю. Прокручиваюсь, шаря взглядом по местности в поисках Никиты.

И? Куда делась?

Уже порядком темно.

Холодно!

Да и, чёрт возьми, нет сил на игры в прятки!

Шумно выдыхаю.

Это не игра!

Никита ушла!

И по ходу дела, давно.

Это я бдительность потерял. Думал, что спряталась и дуется, а она… сбежала!

Дура!

И дважды дура, потому что скоро ночь!

Мы чёрте где, и куда идти неизвестно!

Если не заблудится, то замерзнет, а если не замёрзнет, сдохнет от голода.

Ну а может и не от голода… Встретится ей на пути какая-нибудь более ядовита гадина и укусит…

Или более безжалостная – и сожрёт!

В общем, вариантов много.

На миг становится легче. Даже успокоение накатывает.

Что ж, её выбор!

Её решение!

Она взрослая девочка…

Сама себе спасение! Сама себе неприятности!

Возвращаюсь к разведению костра. Благо ракетница на месте. Только порадоваться можно, что Никита её не нашла и не забрала с собой!

Жертвую одним из патронов – запаливаю ветки. Правда, перед этим немного повозившись – было необходимо удалить из патрона бумажный пыж, а затем пиротехнический заряд, чтобы получить три предмета – пыж, заряд и гильзу.

С завидным спокойствием жду, когда схватятся.

Подбрасываю новых веток.

Ещё…

Смотрю на завораживающую игру языков пламени. Слушаю потрескивание хвороста.

Чувствую тепло.

Раздражение.

Гнев…

– Как же я тебя ненавижу! – Рычу в голос, запоздало осознав, что почему-то шагаю прочь от облагороженного лагеря с одной из длинных, подпалённых палок, имитирующих факел.

– Ненавижу! – твержу убеждённо, на ходу проверяя карман шорт, не забыл ли поисковый маячок.

– И грохну, когда найду! Видит бог, сам грохну! Ни одна тварь не смеет тебя убивать! Только Я! А я ещё та Тварь!

Иду наугад. Вдоль моря, где вскоре нахожу следы беглянки.

– Никита! – ору в опустившийся мрак, когда сворачиваю к деревьям, в которых валькирия, видимо, решила укрыться от прохладных порывов ветра.

– Никита! – продолжаю взывать, вглядываясь в темноту редкого леса.

Затаиваюсь. Слушаю ночь, надеясь за звуками моря и ветра услышать либо ответ валькирии, либо… подсказку, где она скрывается.

Если ушла сразу, как помылась в море то, вероятно, уже далеко.

раздражённо выдыхаю и продолжаю поиски, нет-нет, да и разрывая мрак очередным криком: «Никита!!!»

Не прекращаю идти, несмотря на то, что сильно замёрз, дико проголодался, невероятно устал. Долго хожу, далеко забираюсь. Даже несколько "факелов" успеваю сменить. И когда уже готов бросить поиски, вижу странную тень возле поваленного дерева.

– Никита! – ухает сердце в пятки.

Не помня себя, спешу к, свернувшейся калачиком, валькирии.

– Никита, – падаю рядом на колени, с одного маха всадив факел рядом в землю.

– Ника…

Никита мычит что-то нечленораздельное.

– Чёрт! – взволнованно чертыхаюсь, пытаясь понять, что с ней.

– Тебя укусили? Поранилась? Съела что-нибудь? – предполагаю самое жуткое, наспех, но тщательно осматривая валькирию на предмет видимых увечий.

Она кривит лицо: скрипит и скулит от моих жёстких прикосновений.

– Замёрзла, – констатирую больше для себя, чтобы немного успокоиться. – Ничего! Сама виновата, – тотчас упрекаю беззлобно. – Не спать! Нельзя! – чуть встряхиваю за плечи.

Никита всё равно невменяема.

Подхватываю на руки, и впервые ноша кажется неподъёмной. Наверное, из-за собственной усталости.

Обессиленно смотрю на факел в земле.

– Чёрт! – выдыхаю опустошённо. – Без огня мы точно пропадём.

Костёр у шлюпки уже, скорее всего, погас. Значит, придётся новый разводить.

А сил и без того нет. Чуть мнусь, терзаемый сомнениями, и всё же кладу Никиту обратно:

– Не смей умирать, я быстро. Сейчас! Костёр разведу и согреешься.

Выдираю палку из земли и пробегаюсь по округе, собирая хворост.

Новый костёр оформляю быстро, и пока пламя задаётся, опять тормошу валькирию, руками разгоняя по телу кровь:

– Не тронь, – хнычет она, вяло отбрыкиваясь. – Пусти. Хватит. Больно, – её голос хоть и звучит слабо, но зато членораздельно.

– Ага, сейчас, – бурчу себе под нос. Не прекращая, рёбрами ладоней растираю кожу на её теле. И только когда дохожу до голеностопа правой ноги Никиты, на секунду сбивать с интенсивного ритма движений.

Стопа сильно опухла. С одной стороны багровеет синяк.

– Черт! – чертыхаюсь в сердцах.

Вот почему Никита остановилась. Подвернула ногу, и потому стала замерзать.

– Терпи! – брякаю просто, продолжая массаж, но не беспокоя травмированную конечность.

Когда в руках ощущаю такую тяжесть, что продолжать растирание не в силах, заваливаюсь рядом с Никитой. Несколько минут свыкаюсь с приятным покалыванием в ногах, которые онемели за время неудобной позы.

Чуть отойдя, притягиваю Никиту к себе, умещая к себе спиной, а лицом к костру и бездумно уставляюсь на пламя.

Огонь ползает по веткам нехотя и медленно, и всё же он есть.

Вскоре Никита перестаёт клацать зубами и мычать. Почти растекается по мне, позволяя её согревать, и наконец-таки и я могу расслабиться.

Слава богу!

– Необитаемый остров, – ворчу, прижимаясь к ней всем телом. – Признайся, что это твой очередной сумасбродный план, – утыкаюсь в её затылок носом, – исполнить детские мечты. Мы вдвоём на острове. Романтика, счастье, любовь! Но ничерта это не романтично, – бурчу ерунду, испытывая необходимость звучать. – И я не чувствую счастья и не подыхаю от радости, что мы вместе. Зато, думаю, сдохнуть от охлаждения, голода – это мы можем! И запросто! Так что, ты не права, Никита. Нам и на острове не будет счастья… – безрадостно заключаю, с горечью понимая, что прав. – Счастье – это не место обитания, а атмосфера в компании, при которой понимаешь, именно с этим человеком хочется и дальше жить.

На этой тяжёлой и такой глубокой ноте умолкаю.

Я так вымотан, что глядя на языки пламени, играющие на хворосте, впадаю в дрему.

Тепло, тихо.

Мирно потрескивает костёр, и только мужские голоса вынуждают очнуться.

– Костас!

– Дмитриадис!

– Сигнал отсюда!

– Он где-то здесь!

– Быстрее…

Спокойствие нарушают крики, словно бы, отовсюду.

Тело онемело. Костёр почти угас, зато стало светлеть, значит ночь мы всё же пережили.

– Никита, – собственный голос звучит непривычно хрипло. – Вставай, – бужу без паники, но настойчиво.

– М? – сонно мычит валькирия, поднимая голову с моего плеча.

– Вставай, Никита. Нас нашли, – роняю, прежде чем ответить спасателям.

И только валькирия чуть живей хлопает ресницами, кричу: – Мы здесь! Здесь! – вторю, едва из леса вновь раздаются крики мужчин.

– Мы… спасены?! – неверующе шепчет Никита, суетливо отстраняясь от меня, словно не желает, чтобы нас застали в такой интимной позе.

– Костас! – в очередной раз летит окрик, и я отзываюсь:

– Мы здесь! – еле сдерживаю стон, поднимаясь на ноги и разминая кости.