Глава 17. Разрыв доверия

Выбор оказался не дверью. Я думала, будет проще. Две стороны, два пути, два света: один — назад, в прежнюю жизнь, другой — вперед, в Грозовой Шпиль, к источнику, Каэлу, Наре, Селене, чужому имени, которое за несколько часов стало больнее собственного. Но первое зеркало не давало простых образов тем, кто уже слишком много видел. Передо мной было не две двери, а две правды. В одной — больничная палата. Серый рассвет просачивался сквозь жалюзи. Белые стены, тихий писк аппарата, капельница, мои прежние руки поверх простыни. Я смотрела на тело, которое когда-то было единственным моим домом, и не могла вспомнить имя, но помнила усталость, одиночество, привычку держаться, даже когда никто не спрашивал, держусь ли я. Возле кровати никого не было. Не потому, что меня никто не любил, может быть. Может, просто раннее утро, может, кого-то еще не пустили, может, моя прежняя жизнь тоже была сложнее этой картинки. Но палата выглядела пустой. Очень пустой. В другой правде — темная вода. Прежняя Лиара стояла по колено в черной глади, такая тонкая, что казалась сделанной из лунного света и боли. На ее запястье серебряная нить больше не была разорванной. Она светилась слабо, будто ждала, кому принадлежать окончательно. Лиара смотрела на меня спокойно. Без просьбы. Без обвинения. И от этого было невыносимо. Позади, в настоящем, я чувствовала Нижний источник. Уже очищенный от первой лжи, но еще дрожащий после боли. Чувствовала Каэла, который отпустил мою руку. Не отступил далеко, но отпустил. Его присутствие было рядом, теплое и страшно молчаливое. Он сдержал слово: не держал, не тянул, не просил. Иногда молчание просит сильнее любых слов. — Ты можешь уйти, — сказала прежняя Лиара. Ее голос звучал не в ушах, а в воде под ногами. — А ты? Она посмотрела в сторону больничной палаты, хотя в ее мире той палаты не было. — Я могу попробовать вернуться. — Попробовать? — Мое тело долго ломали. Мою память резали печатями. Мой голос учили считать лишним. Если ты уйдешь, я вернусь не такой, какой была до всего этого. Возможно, слабой. Возможно, с обрывками твоей памяти. Возможно, ненадолго. — Это нечестно. Лиара чуть улыбнулась. — Ничего из того, что с нами сделали, не было честным. Я смотрела на нее и чувствовала, как внутри поднимается злость. Не на нее. Не на себя даже. На всех, кто довел до такого выбора: один человек должен получить жизнь, другой — стать памятью, и это еще называют свободой. — А если я останусь? — Я уйду в родовую память Велисс. Не исчезну совсем. Буду в имени, в зеркалах, в том, как ты станешь жить. Иногда ты будешь вспоминать то, чего не проживала. Иногда мои страхи будут болеть в тебе. Иногда мои радости тоже. — У тебя были радости? Она задумалась. Очень серьезно, будто вопрос оказался сложнее, чем должен. — Нара однажды принесла мне яблоко с кухни. Украла, наверное. Сказала, что оно кислое и все равно никому не нужно. Я ела его у окна и думала: если даже кислому яблоку нашлось место в чьей-то руке, может, и мне найдется. Горло сжалось. — Нара помнила тебя. — Нара добрая. Добрые люди часто помнят тех, кого остальные пропускают. Я закрыла глаза, но картинки не исчезли. Больничная палата. Черная вода. Грозовой Шпиль. Каэл, отпустивший руку. Тавен, еще живой после цепей. Мирена, впервые увидевшая собственную клетку. Селена, которая несла вину, как тяжелую книгу. Арвен, ворчащий, чтобы не показывать страх. Нара, поправляющая мне прядь и просящая вернуться красиво. — Я не знаю, чего хочу, — сказала я. Лиара кивнула. — Знаешь. Просто боишься, что любое желание кого-то убьет. Вот это было слишком точно. Если уйду — могу убить связь, ослабить Каэла, оставить источник после очищения, но без избранницы. Если останусь — мое прежнее тело умрет, прежняя жизнь закончится не сном, а решением. Если вернется Лиара — она может не выдержать. Если я останусь — она уйдет в память. Любой путь похож на предательство, если смотреть с чужой стороны. — Как выбрать, если оба выбора причинят боль? — Не выбирай боль, — сказала Лиара. — Выбирай жизнь, которую сможешь назвать своей. — А ты? — Я уже выбрала. Когда позвала. — Ты выбрала меня? — Я выбрала шанс. А ты оказалась не трусливой. Я невольно усмехнулась сквозь слезы. — Спорное утверждение. — Нет. Трусливые не признают, что боятся. Вода вокруг нее стала светлее. Где-то далеко в темной глади мелькнули зеркальные осколки: Мариана, Эйра, маленькая Лиара, Грозовое Зерцало. Все они не толкали. Ждали. И это ожидание становилось тяжелее. Я повернулась к больничной палате. Там мое прежнее тело дрогнуло. На аппарате зеленая линия сбилась, медсестра подняла голову, быстро нажала кнопку вызова. В палату вошли люди. Врачи. Свет стал ярче. Меня там пытались удержать. Меня здесь тоже. Разница была в том, что здесь мне впервые сказали: выбор твой. — Я не помню своего имени, — прошептала я. — Может, оно осталось там, чтобы ты могла вернуться, если выберешь. — А если останусь? — Тогда у тебя будет мое. — Это несправедливо к тебе. Лиара подошла ближе. Вода не шелохнулась. — Мое имя почти сделали могилой. Если ты останешься, сделай его дверью. Слезы потекли по лицу уже открыто. — Ты правда этого хочешь? — Я хочу, чтобы Велисс больше не значило «стертая». Если это сможешь ты — значит, так и должно быть. Я протянула ей руку. Она протянула свою. Наши пальцы не встретились сразу: между нами была тонкая пленка, как поверхность зеркала. Потом она дрогнула, и я почувствовала холод ее кожи. Или собственной. — А если я пожалею? — Пожалеешь. О любом выборе иногда жалеют. Это не значит, что он был ложным. Где-то позади, в настоящем, Каэл резко вдохнул. Кажется, источник начал чувствовать мое решение раньше, чем я сказала его вслух. Я посмотрела на больничную палату в последний раз. Пустая жизнь не значит ненужная. Уставшая жизнь не значит плохая. Я не уходила от нее потому, что она была хуже. Не выбирала этот мир потому, что здесь дракон, зеркало и высокая судьба. Все было сложнее и честнее. Там я выживала. Здесь я проснулась. И как бы страшно ни было, именно здесь мое «нет» впервые стало силой, мое имя — выбором, а моя боль — не поводом молчать. — Я остаюсь, — сказала я. Больничная палата вспыхнула белым. На один миг я увидела свое прежнее тело. Аппарат издал длинный звук. Врачи склонились над кроватью. Свет поглотил лицо, руки, стены, все, что было когда-то мной. Я не услышала имени. Не вспомнила. Но почувствовала, как что-то мягко, без злости, отпускает меня. Темная вода вокруг Лиары стала серебряной. Она улыбнулась. Впервые не устало, а почти легко. — Тогда живи не тихо. — Не обещаю разумно. — Разумно у нас не вышло. Она шагнула ко мне и обняла. Я думала, это будет холод. Но это было тепло — тонкое, хрупкое, как первый луч на стекле. Внутри меня поднялись воспоминания Лиары: кислое яблоко у окна, рука Нары, треснувший гребень, запах старых книг, страх перед шагами Эдмара, мечта однажды сказать «нет» и не умереть. Все это вошло в меня не как чужой груз, а как корни. Лиара растворилась в серебряном свете. На моем запястье вспыхнула нить. Голос Грозового Зерцала произнес: — Имя принято. Душа выбрала. Лиара Велисс остается. Я вернулась в Нижний источник с криком. Не громким — скорее хриплым вдохом человека, которого вытащили из глубокой воды. Колени подогнулись, но я не упала. Каэл стоял в шаге от меня, руки сжаты в кулаки так сильно, что костяшки побелели. Он не держал меня. Все еще не держал. И именно поэтому я сама сделала шаг к нему. Он не сразу поверил. Я видела это по лицу: он уже приготовился к потере. Так сильно приготовился, что мое движение стало для него почти ударом. — Лиара? — спросил он. Вопрос был не о имени. О том, я ли. Я кивнула. — Я осталась. Каэл закрыл глаза. На одно мгновение. Только на одно. Но через связь на меня обрушилось такое облегчение, что я едва не покачнулась снова. Он тут же поставил внутреннюю преграду — неумело, резко, как человек, который только учится не заливать другого собой. — Прости, — сказал он. — За что? — Я почти потянул. — Но не потянули. Он открыл глаза. — Хотел. — Знаю. — И все равно отпустил. — Знаю. Вот теперь он протянул руку. Не чтобы удержать. Чтобы спросить. Я вложила в нее свою. Источник вспыхнул. Не болезненно — ясно. Серебряная петля вокруг черного узла рассыпалась, потому что узла больше не было. Слово «владеть» уничтожено, младшая линия свободна, первая ложь очищена, а выбор сделан. Чаша Нижнего источника наполнилась чистой грозой, и по стенам прошел глубокий синий свет. Селена стояла у внешнего круга, прижимая к груди книгу Велисс. По ее лицу текли слезы, но она даже не пыталась их прятать. — Имя закрепилось, — сказала она. — Лиара Велисс жива. Арвен, бледный от напряжения, выдохнул: — Великолепно. Теперь, может быть, кто-нибудь наконец полежит? Королева Элисанна смотрела на источник. В ее лице по-прежнему не было теплоты, но в глазах появилась усталость человека, который только что увидел чудо и уже думает, как оформить его юридически. — Источник стабилен? Селена подошла к чаше, коснулась воздуха над грозовой гладью. — Первая ложь очищена. Но последствия останутся. Родовые книги придется переписывать. Совет — судить. Линии Астерваль и Рейвендар — проверять. Печати на Лиаре — расплетать до конца. Арвен поднял руку: — Вот этим займусь я. Медленно. Без героизма. Желательно под замком, чтобы пациентка не сбежала спасать еще один древний артефакт. — Я услышала, — сказала я. — Не верю. Каэл тихо произнес: — Я прослежу. Арвен посмотрел на него. — За ней? Каэл посмотрел на меня, и я поняла, что сейчас он очень осторожно выбирает слова. — За тем, чтобы ей не пришлось делать это одной. Арвен кивнул с видом человека, который готов временно не ругаться. И тут дверь Нижнего источника распахнулась. В зал вошла белая стражница королевы. Лицо у нее было спокойным, но слишком напряженным. — Ваше величество. Королева повернулась: — Что? — Лорд Эдмар исчез из-под стражи. Несколько секунд никто не говорил. Потом Каэл очень тихо спросил: — Как? — Печати на нем были сняты, кольца изъяты, стража стояла у двери. Но в малом зале осталось только зеркало. Обычное настенное зеркало, ваше величество. Его закрывали тканью. Ткань сгорела изнутри. Селена резко побледнела. — Он не мог уйти зеркальным путем без ключа. Стражница опустила глаза. — На стекле оставлена надпись. — Какая? — спросила королева. Стражница посмотрела на меня. И я уже знала: хороших надписей Эдмар не оставляет. — «Три дня до суда. Потом я заберу то, что Велисс открыли». Каэл шагнул вперед. — Он угрожает источнику? — Не только, — сказала Селена. Ее голос стал мертвенно тихим. — После выбора Лиары первое зеркало открыло не только правду. Оно открыло доступ к памяти всех отвергнутых клятв. Если Эдмар доберется до них, он сможет не просто восстановить старую ложь. — А что? — спросила я. Селена посмотрела на очищенный источник. — Переписать любую клятву Грозового дома заново. Арвен закрыл лицо рукой. — Конечно. Потому что отдых был бы слишком резким поворотом сюжета. Королева уже отдавала приказы: закрыть зеркальные переходы, оцепить дворец, проверить людей совета, изолировать остатки архива, поставить стражу у источника и Зерцала. Мир снова собирался в опасность быстрее, чем я успевала дышать. Каэл не смотрел на королеву. Он смотрел на меня. — Ты осталась, — сказал он тихо. — Да. — И теперь у тебя есть право уйти отсюда хотя бы в комнату и закрыть дверь. Я посмотрела на очищенный источник, на серебряную нить, на Селену, на Арвена, на королеву, которая уже строила новую оборону, на лестницу, где где-то наверху был Тавен, Нара, Мара, Мирена и сбежавший Эдмар. — Закрыть дверь можно, — сказала я. — Главное, чтобы за ней не оказалось зеркало. Каэл не улыбнулся, но в глазах на миг стало теплее. — Я поставлю стражу. — Не надо. — Лиара… — Поставьте стражу у Нары, Тавена и Селены. А у моей двери… Я остановилась. Слова, которые хотела сказать, оказались слишком личными. Он понял. — Я сам. — Не как тюремщик. — Нет. — И не как хозяин. — Никогда больше. Источник тихо вспыхнул, будто услышал. Королева посмотрела на нас и сухо произнесла: — Прекрасно. Раз все живы, свободны и эмоционально просветлены, напоминаю: у нас беглый заговорщик, три дня до суда, возможная перепись клятв и дворец, полный людей, которые за сутки лишились привычного порядка. Отдыхайте быстро. Арвен вздохнул: — Ваше величество, это самое жестокое медицинское распоряжение дня. — Зато реалистичное. Мы поднялись из Нижнего источника уже не теми, кто спускался туда. Я чувствовала это каждым шагом. В теле Лиары больше не было пустоты, где раньше лежала разорванная память. Там теперь были корни. Больные, глубокие, но живые. Прежняя Лиара ушла не как потерянная. Как та, кто передала мне имя и попросила жить не тихо. На верхней лестнице нас ждал Тавен. Он сидел прямо на ступенях, завернутый в чужой плащ, бледный, с перевязанными запястьями и вызывающе живым взглядом. Рядом стояла Нара, которая, судя по лицу, уже пыталась заставить младшего князя выпить отвар и проиграла. — Ну? — спросил Тавен. — Семейное проклятие убрали или опять отложили до следующего торжественного ужина? Каэл остановился перед ним. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом Каэл сказал: — Источник очищен. — А Эдмар? — Сбежал. Тавен помолчал. — Конечно. Он всегда любил уходить до уборки. Нара возмущенно прошептала: — Вам нельзя шутить, вы почти умерли! Тавен посмотрел на нее с интересом. — А ты кто? — Нара. — Нара, если мне нельзя шутить каждый раз, когда я почти умер, мне придется пересмотреть весь образ жизни. Она нахмурилась. — Пересмотрите. Тавен моргнул. Каэл вдруг тихо сказал: — Осторожнее. Она обычно побеждает. Нара покраснела. Тавен посмотрел на брата, потом на меня, потом снова на Нару. — Я пропустил многое. — Очень, — сказала я. — Ты та самая избранница с чужой душой? Каэл напрягся. Я ответила сама: — Уже просто Лиара Велисс. Тавен кивнул, как будто это объясняло все. — Хорошо. Тогда спасибо, просто Лиара Велисс. Мне сказали, ты помогла не стать семейным запасным идиотом. — Вы сами помогли. — Да, но мне нравится принимать благодарность заранее. Каэл протянул брату руку. Тавен посмотрел на нее, потом поднялся сам, не взяв. На секунду показалось, что он оттолкнет. Но он просто встал и сказал: — Пока рано. Каэл опустил руку. — Понимаю. — Нет, — сказал Тавен. — Но начнешь. И пошел вверх, слегка шатаясь, но упрямо не позволяя никому его поддержать. Нара побежала за ним с отваром. Арвен — за Нарой, ругаясь, что его пациенты размножаются быстрее, чем он успевает их лечить. Я смотрела им вслед и вдруг почувствовала, как усталость накрывает не волной, а целым морем. Каэл заметил. — В башню? Башня избранницы. Клетка, с которой началась моя новая жизнь. Теперь — место, где, возможно, можно закрыть дверь на несколько часов. — В башню, — согласилась я. Мы шли молча. Не потому, что сказать было нечего. Наоборот. Слишком много: мой выбор, его признание, побег Эдмара, суд через три дня, Мирена, Тавен, первое зеркало, прежняя Лиара. Все это стояло между нами, но уже не стеной. Скорее столом, заваленным острыми предметами, к которым придется возвращаться осторожно. У двери Башни избранницы Каэл остановился. — Я останусь снаружи. Я посмотрела на него. — Правда? — Да. — Не войдете без разрешения? — Нет. — Даже если решите, что мне угрожает занавеска? Он выдохнул — почти смех. — Даже тогда сначала постучу. Я кивнула. — Тогда… спасибо. Он склонил голову. Не как князь. Как человек, который услышал. Я вошла в комнату одна. Синий огонь горел в камине, зеркало над ним было закрыто плотной тканью. На столе лежала тетрадь прежней Лиары. Та самая. Я подошла, открыла. На последней странице, где раньше была оборванная фраза, проступили новые слова: «Если ты это читаешь, значит, я не исчезла зря. Живи не тихо. И не верь тем, кто назовет любовь клеткой только потому, что сам умеет строить лишь клетки». Я села. И впервые за все время позволила себе заплакать не на бегу, не перед зеркалом, не в обряде, не чужими слезами. Своими. За прежнюю жизнь, которая погасла в белой палате. За Лиару, которая стала памятью. За имя, которое теперь принадлежало мне. За дракона за дверью, который мог войти, но остался снаружи. За три дня до суда, в которые Эдмар собирался забрать то, что мы открыли. Синий огонь в камине горел ровно. А за дверью, очень тихо, стоял Каэл Рейвендар. Не тюремщик. Не хозяин. Страж у порога моего собственного выбора.