Глава 6. След прежней Лиары

Слуга умер на слове «Велисс». В Грозовом Шпиле этого оказалось достаточно, чтобы половина дворца решила: виновата я. Не вслух, конечно. Вслух здесь почти ничего не говорили прямо. Вслух звучали другие слова: «тревожно», «непредвиденно», «надо защитить дом», «совет обязан принять меры». А за ними уже шепталась настоящая фраза: ненужная избранница принесла смерть. Я стояла в спальне, держась за спинку кресла, и смотрела на Арвена. — Он точно умер? Глупый вопрос. Но иногда человек спрашивает не потому, что надеется на другой ответ. Просто не может сразу впустить в себя тот, что уже прозвучал. Арвен был мрачен. Без привычной сухой насмешки его лицо стало старше. — Да. Нара тихо всхлипнула. Каэл стоял у окна, но больше не смотрел на небо. Его взгляд был направлен куда-то внутрь, туда, где уже складывались последствия. — От чего? — спросил он. — Сердце остановилось, — ответил Арвен. — Но не само. — Магия? — Печать молчания. Каэл резко повернулся. — На слуге дома Астерваль? — Теперь уже трудно сказать, чья она была. Печать сгорела вместе с последним словом. — Но след? — Есть. Слабый. Очень аккуратный. — Эдмар? — спросила я. Оба мужчины посмотрели на меня. — Что? — я устало опустилась в кресло. — В этом доме все делают вид, что нельзя произносить очевидное, пока оно не убьет еще троих. Я пока не привыкла. Каэл сжал челюсть. Арвен, наоборот, почти одобрительно хмыкнул. — Очевидное редко является доказанным, госпожа Лиара. Особенно если у очевидного есть титул, место в совете и привычка переживать чужие подозрения. — Значит, доказательств нет. — Есть труп, запрещенный осколок, ваше имя в его последних словах и много желающих сложить из этого удобную картину. Нара прошептала: — Но он мог назвать Велисс не потому, что госпожа виновата. — Разумеется, мог, — сказал Арвен. — Например, потому что ему велели назвать Велисс перед смертью. Или потому что он хотел предупредить о чем-то связанном с родом. Или потому что печать молчания вырвала из него последнее слово, которое убийца заранее вложил в память. Я посмотрела на Каэла. — Совет выберет худший вариант? — Совет выберет полезный. — Для кого? Он не ответил. И не нужно было. Для Эдмара. Для Мирены. Для всех, кому удобнее видеть во мне угрозу, чем искать настоящего хозяина осколка. За дверью послышались шаги. Мара вошла после короткого стука, лицо у нее было еще более каменным, чем обычно. — Ваша светлость. Лорд Эдмар требует вашего присутствия на совете. Немедленно. Каэл даже не обернулся. — Пусть требует. Мара замялась. — Он также просит передать, что до вашего возвращения покои госпожи Лиары будут опечатаны снаружи. — Нет. — Это решение временного круга совета. — Я сказал нет. В комнате потемнело. Не от света. От Каэла. Грозовой знак на его руке начал просвечивать сквозь ткань рукава. Мара опустила голову. — Я передам. — Передашь другое. Никто не ставит печати на эту дверь. Никто не входит без моего разрешения. Никто не приближается к Лиаре с кровными проверками, зеркальными книгами, родовыми цепями или любыми иными игрушками совета. Мара впервые за все время позволила себе поднять глаза с чем-то похожим на облегчение. — Да, ваша светлость. Она ушла. Я выдохнула. — Список игрушек впечатляет. — Ты не представляешь, насколько он неполный, — сказал Арвен. Каэл повернулся к нему. — Что с ней? — С кем? — Не притворяйся. Арвен скрестил руки на груди. — Если вы о госпоже Лиаре, то прямо сейчас она упрямая, бледная, истощенная и магически обожженная. Если об общем состоянии — мне нужно провести полный осмотр. — Сейчас. — Да, ваше драконье нетерпение, сейчас. Я подняла руку. — Я здесь. Можете говорить со мной, а не надо мной. Каэл посмотрел на меня. — Арвен должен проверить, не оставил ли осколок следов. — И не только осколок, — добавил лекарь. Вот это прозвучало иначе. Я повернулась к нему. — Что значит «не только»? Арвен взял чемоданчик и поставил на стол. — Когда вы коснулись осколка знаком, всплыла старая реакция. Не свежая. Не ночная. Глубокая. Так бывает, если магию человека долго держали под подавлением, а потом резко дернули за тот же узел. — Под подавлением? — Да. Каэл медленно сказал: — Ты говорил ночью о следах печатей. — Ночью я говорил осторожно, потому что при нас были лишние уши. Сейчас лишних ушей всего трое, и двоих из них я почти терплю. Нара испуганно указала на себя: — Я лишняя? — Ты полезная. Не двигайся. Она почему-то обрадовалась. Арвен достал из чемоданчика тонкую пластину полированного серебра, несколько стеклянных бусин, иглу, бинт и маленькую чашу с водой. Я напряглась при виде иглы. Он заметил. — Кровь брать не буду. Пока. — Утешили. — Я вообще чудесно утешаю, просто пациенты не всегда доживают до благодарности. Каэл бросил на него тяжелый взгляд. — Не пугай ее. — Она в вашем доме с ночи. После этого мои шутки выглядят оздоровительными. Я невольно улыбнулась. И сразу пожалела, потому что Каэл это заметил. В его глазах мелькнуло что-то странное. Быстро. Почти неуловимо. Не тепло, нет. Скорее удивление, что я вообще еще способна улыбаться. Арвен придвинул кресло ближе к камину. — Садитесь, госпожа Лиара. Руку на подлокотник. Нара, если она начнет падать в обморок, ловишь голову. Князь, если начнет искрить, ловите магию. Мара за дверью пусть никого не впускает. Если кто-то спросит, скажите, что я провожу неприлично сложный осмотр и очень раздражен. — Это правда? — спросила Нара. — Всегда. Я села. Арвен положил серебряную пластину мне под запястье, не касаясь браслета. Потом поставил вокруг руки стеклянные бусины. Каждая была прозрачной, но внутри двигалась капля света. — Сейчас будет холодно. — Больно? — Если да, ругайтесь. По силе ругани я пойму глубину следа. — Очень научно. — Вы бы знали, сколько диагностик строится на этом принципе. Он коснулся первой бусины. Холод пошел по коже. Не сверху — изнутри. Будто кто-то открыл в руке маленькую дверь в зимний подвал. Серебряная нить на запястье вспыхнула бледно и тут же потускнела. Арвен нахмурился. Вторая бусина. По пальцам пробежали мелкие иглы. Третья. Я сцепила зубы. Четвертая. В груди что-то дернулось, и перед глазами вспыхнула память: Лиара сидит за длинным столом. Перед ней чашка темного отвара. Лорд Эдмар улыбается. «Тебе станет легче, дитя». Ее рука не хочет подниматься. Но поднимается. Она пьет. Горечь обжигает язык. Мир расползается по краям. — Стоп, — сказал Арвен. Холод исчез. Я поняла, что вцепилась второй рукой в подлокотник так сильно, что побелели пальцы. Каэл стоял ближе, чем раньше. — Что она видела? — Спросите у нее, когда она сможет дышать, — сухо сказал Арвен. Я вдохнула. Воздух вошел с трудом. — Чай. Эдмар. Снова. Каэл стал неподвижным. Очень. — Что еще? — Рука не слушалась. Как будто Лиара не хотела пить, но ее заставляли… не силой. Чем-то внутри. Арвен кивнул. — Волевой зажим. — Что? — Печать послушания низкого уровня. Не грубая, не рабская. Такие ставят не для полного подчинения, а чтобы человек соглашался там, где должен сопротивляться. Очень удобно для воспитанниц, слабых родственниц, нежелательных свидетелей и прочих людей, которых нельзя держать в цепях, но очень хочется. Нара побледнела. — На госпоже была такая? — Была, — сказал Арвен. — И не одна. Каэл тихо произнес: — Сколько? Лекарь не ответил сразу. Он коснулся пятой бусины. На серебряной пластине под моим запястьем проступили тонкие линии. Сначала одна. Потом вторая. Третья. Они ложились кругами, пересекались, обрывались, снова начинались. Похожи на следы от нитей, которыми долго стягивали живую кожу, а потом пытались снять так, чтобы не осталось рубцов. Только рубцы остались. Магические. Арвен выдохнул. — Семь основных контуров. Пять снятых грубо. Два действующих обрывочно. — Семь? — Нара сказала это так, будто число само по себе было преступлением. Каэл молчал. Его лицо снова стало каменным, но теперь я уже начинала понимать разницу между его видами холода. Этот был не против меня. — Что они делали? — спросила я. Арвен указал на линии по очереди. — Подавление памяти. Снижение дара. Волевой зажим. Страховой отклик на имя Велисс. Блокировка доступа к зеркальным поверхностям после полуночи. Контур забывания после контакта с определенными людьми. И вот это… Он замолчал. — Что это? — спросил Каэл. Арвен коснулся самой тонкой линии, почти невидимой. Она проходила прямо под серебряной нитью браслета. Пластина почернела по краю. — Контур подмены самовосприятия. — Говорите проще, — попросила я. Он посмотрел на меня без шутки. — Если долго держать такую печать, человек начинает верить, что его мысли, решения, желания и воспоминания не имеют значения. Он не просто молчит, потому что боится. Он перестает считать свое «нет» настоящим. В комнате стало тихо. Слишком тихо. Мне показалось, что стены Башни избранницы тоже слушают. Я смотрела на серебряную пластину и не могла вдохнуть нормально. Не потому, что это сделали со мной. Со мной — частично. Тело помнило. Боль откликалась. Но главная тяжесть была другая. Это сделали с Лиарой. Годами. Не убили быстро. Не бросили в темницу. Не объявили врагом. Ее аккуратно учили исчезать из собственной жизни. Моя злость поднялась медленно. Без крика. Без огня. Холодная, тяжелая, очень ясная. — Кто мог поставить такое? — спросила я. Арвен посмотрел на Каэла. — Не кухарка. — Арвен. — Маг уровня родового советника. Или хранителя печатей. Или человека, имеющего доступ к старым зеркальным формулам. — Эдмар, — сказала я. Арвен поморщился. — Я понимаю ваше желание сразу повесить на него табличку «главный гад», но… — На меня поставили семь печатей. После чая у него мне становилось хуже. Прежняя Лиара писала, что забывала после встреч с ним. Слуга умер от печати молчания. Вы правда хотите сказать, что это совпадения? — Я хочу сказать, что совпадения в суд не несут. — А что несут? — Уцелевшую структуру печати. Свидетеля. Инструмент. Запись. Человека, который ставил контур. И желательно не в виде трупа. Каэл наконец заговорил: — Можно определить подпись? Арвен долго смотрел на пластину. — Частично. Но осторожно. Если я полезу глубже, действующие обрывки могут сработать. — Как? — Стереть часть памяти. Вызвать болевой шок. Закрыть ей доступ к зеркальной магии. Или убить. — Не лезьте, — сказала я. Оба мужчины посмотрели на меня. — Что? — спросил Арвен. — Я сказала: не лезьте. Мне нужна голова целой. Если подпись нельзя снять безопасно, ищем другой путь. Каэл изучал меня с непонятным выражением. — Ты быстро принимаешь решения. — У меня мало времени на красивые сомнения. — Три дня. — Теперь, похоже, меньше. Он не спорил. Я посмотрела на свое запястье. Серебряная нить казалась тоньше, чем ночью, но в ней появилось что-то новое. Не просто свет. Ритм. Как будто под кожей просыпался маленький, упрямый пульс. — Можно снять оставшиеся печати? — спросила я. Арвен сразу стал недовольным. — Можно. Нельзя. Смотря что вы называете «снять». — Убрать. — Вот это нельзя. — Почему? — Потому что печати старые, вросшие и местами завязаны на вашу реакцию. Сорвем грубо — получите дыру в памяти или магический откат. Нужно расплетать постепенно. — Сколько? — Недели. Я почти рассмеялась. — У меня нет недель. — Тогда дни, но с риском. — Какой риск? — Боль, обмороки, вспышки чужих воспоминаний, временная потеря речи, зеркальные приступы, усиление связи с князем. Последнее он произнес нарочито буднично. Я подняла глаза. Каэл тоже. — Усиление связи? — спросила я. Арвен посмотрел в потолок, как человек, которому очень хотелось оказаться в другом месте. — Печати подавляли не только личную магию Лиары, но и способность отвечать на Грозовое Зерцало. Теперь Зерцало назвало вас, знак появился, часть печатей начала трескаться. Если их расплетать, связь с Каэлом может стать сильнее. — Насколько? — Вы можете чувствовать его магические всплески. Он — ваши. Боль, страх, иногда обрывки снов. Ничего неприличного, не смотрите на меня так, князь. Я говорю о магии, а не о спальне. Каэл выглядел так, будто сейчас с удовольствием вышвырнет лекаря в окно, если бы это не было слишком полезного человека. Я же подумала о другом. — Значит, если меня будут ломать печатями, Каэл может почувствовать? Арвен кивнул. — Возможно. — А если его магия сорвется? — Возможно, вы тоже. — Прекрасно, — сказала я. — Теперь мы связанные сосуды с грозой внутри. — Очень поэтично, но медицински неприятно. Каэл подошел к столу, взял серебряную пластину и долго смотрел на линии. — Почему я не видел этого раньше? Вопрос был тихим. Не мне. Не Арвену даже. Себе. Лекарь ответил все равно: — Потому что никто не смотрел. Каэл поднял на него глаза. Арвен не отвел взгляд. — Она жила в южном крыле. Тихая воспитанница с плохой репутацией рода, о котором не говорят. Ее слабость была удобным объяснением. Ее молчание — удобным поведением. Ее страх — удобным характером. Чтобы увидеть преступление, надо сначала допустить, что перед тобой не пустое место. Каждое слово падало тяжело. Я не ожидала, что это скажет Арвен. И еще меньше ожидала, что Каэл промолчит. Но он промолчал. Потом положил пластину обратно. — Кто знал, что у нее печати? — Тот, кто ставил. Тот, кто обновлял. Возможно, тот, кто поил ее отварами. Возможно, леди Морр, если видела следы, но не могла вмешаться. — Селена, — сказала я. Каэл посмотрел на меня. — Ты все еще хочешь к ней? — Теперь — особенно. — Нет. — Каэл. — Сначала Арвен снимет действующие обрывки. — Вы боитесь, что Селена скажет мне правду? — Я боюсь, что правда активирует то, что в тебе оставили. — А я боюсь, что пока мы будем бояться, Эдмар поставит мне восьмую печать уже законно. Он резко отвернулся. Попала. Арвен кашлянул. — Как ни странно, пациентка права. Если совет добьется нижнего крыла или кровной проверки, у меня будет меньше доступа. А у некоторых людей — больше. — Ты предлагаешь отвести ее к Селене? — Я предлагаю не делать вид, что башня безопасна только потому, что дверь охраняется. Каэл прошел к окну. За стеклом серое утро стало темнее. Над дальними башнями собирались тучи, хотя буря вроде бы ушла. Или вернулась. — Селена не придет сюда, — сказал он. — Ей запрещен вход в Башню избранницы после смерти моей матери. — Кем запрещен? — спросила я. Он не ответил. Конечно. — Эдмаром? — Советом. — То есть Эдмаром. Каэл повернулся. — Ты слишком часто называешь его имя. — Потому что оно слишком часто оказывается рядом с бедой. Арвен неожиданно сказал: — Можно не вести госпожу Лиару к Селене. Можно привести Селену туда, где формально нет запрета. — Куда? — спросила я. — В зимний сад. Каэл нахмурился. — Он открыт для выздоравливающих после обряда. — Именно. Лекарская прогулка. Воздух, зелень, отсутствие каменных стен, которые слушают слишком внимательно. — Совет не позволит. — Совет не обязан знать заранее. Нара прошептала: — Это будет нарушение? Арвен посмотрел на нее. — В Грозовом Шпиле все интересное начинается с маленького нарушения. Каэл молчал. Я видела, как в нем спорят долг и необходимость. Правило и правда. Контроль и растущая злость от того, что контроль давно был чужим. — Хорошо, — сказал он наконец. Нара выдохнула. Арвен удовлетворенно кивнул. Я почти расслабилась. Зря. Каэл добавил: — Но сначала снять действующие обрывки печатей. — Сейчас? — спросила я. Арвен помрачнел. — Можно отложить до вечера. — Нет, — сказал Каэл. — Если она выйдет из башни с активными обрывками, Эдмар может дернуть за них через слово, жест или предмет. — Веселее всего, когда князь прав, а мне хочется спорить. Я посмотрела на Арвена. — Насколько больно? — Неприятно. — Это значит сильно? — Это значит, что Нара будет держать вас за левую руку, князь — за магию, я — за печати, а Мара за дверью будет делать вид, что ничего не слышит. — Кричать буду? — Возможно. Мне не хотелось. Не из гордости даже. Из практики. В этом доме любой мой крик потом превратят в слух: истерика, безумие, одержимость, подмена. Каэл, будто понял, сказал: — Комнату закроют глушащей печатью. — Вашей? — Моей. — А если вы снова используете меня как приманку? Он встретил мой взгляд. — Сейчас — нет. Простые слова. И почему-то я поверила. Не ему полностью. Этому моменту. — Хорошо, — сказала я. — Снимайте. Арвен заставил меня пересесть ближе к камину. Нара села рядом и робко протянула руку. Я взяла ее пальцы. Они были холодные и маленькие, но держались крепко. Каэл встал напротив. — Смотри на меня, — сказал он. — Зачем? — Чтобы не уйти в отражение. — У вас такой успокаивающий взгляд? — Нет. — Тогда странный выбор. — Лиара. — Что? — Просто смотри. Арвен коснулся серебряной пластины, потом моей нити на запястье через тонкую ткань, пропитанную чем-то холодным. — Начинаем с волевого зажима. Если почувствуете, что не можете сказать «нет», говорите «гроза». — Почему «гроза»? — Потому что «нет» печать может заблокировать. «Гроза» для нее нейтральна. — А для этого дома? — Для этого дома ничего не нейтрально, но мы стараемся. Он начал. Сначала было терпимо. Холод, давление, будто тугой узел под кожей медленно раскручивают тупой иглой. Я смотрела на Каэла. Серые глаза. Серебряные искры. Неподвижное лицо. Слишком близко. Потом боль стала глубже. Вспыхнуло воспоминание: Лиара стоит перед Миреной в коридоре. Мирена улыбается. «Ты ведь не пойдешь сегодня в галерею? Там будут знатные гости. Тебе не место». Лиара хочет сказать: «Я имею право». Рот открывается. Слова не выходят. Вместо них она шепчет: «Да, леди Мирена». Боль дернулась сильнее. — Гроза, — выдохнула я. Арвен что-то сказал. Не разобрала. Каэл поднял руку. В воздухе вспыхнула тонкая серебряная линия, отсекая меня от зеркала на стене. Новое воспоминание: Эдмар рядом. Его пальцы на моем запястье. Голос ласковый. «Подпиши, дитя. Это всего лишь отказ от старых вещей твоей матери. Они тебе ни к чему». Лиара смотрит на бумагу. Рука подписывает. Где-то внутри она кричит. Губы молчат. — Гроза. Нара сжала мою ладонь. — Я здесь, госпожа. Я здесь. Боль стала горячей. Впервые за все время — горячей, а не ледяной. Печать сопротивлялась. Она не хотела выходить. Ей было удобно во мне. В Лиаре. Удобно держать нас тихими. Я смотрела на Каэла и вдруг увидела не его лицо, а другое воспоминание: Он проходит по галерее. Молодой, злой, вернувшийся с границы. Лиара стоит у стены с книгами в руках. Он даже не смотрит на нее. Просто идет мимо. Все кланяются. Она тоже. Но Грозовое Зерцало в конце коридора на миг темнеет. Лиара поднимает глаза. И впервые за долгое время хочет не исчезнуть. Печать рванула так, будто задели живой нерв. Я вскрикнула. Не удержалась. Каэл шагнул ближе. — Лиара. Я не могла ответить. Горло сжалось. Вот оно. Не сказать «нет». Не сказать ничего. Арвен резко произнес: — Слово! Я попыталась. Не вышло. Слезы выступили сами, от боли и ярости. Не красивые. Не тихие. Злые. Каэл наклонился, его голос стал ниже: — Лиара, смотри на меня. Это не они. Не Эдмар. Не Мирена. Не прежний страх. Твой голос здесь. Возьми его. Серебряная нить на запястье вспыхнула. И я хрипло выдавила: — Гроза. Что-то лопнуло. Не снаружи. Внутри. Воздух ударил в легкие так резко, что я согнулась пополам. Нара удержала мою руку, Каэл — плечо, Арвен — запястье. На серебряной пластине один из контуров почернел и рассыпался тонкой пылью. В комнате запахло горьким отваром. — Готово, — сказал Арвен. Я пыталась дышать. — Один? — Один. — Их два действующих. — Да. Я подняла голову. Каэл все еще держал меня за плечо. Убрал руку, только когда понял, что я заметила. — Второй, — сказала я. Арвен выругался. — Нет. — Да. — У вас руки дрожат. — Зато голос вернулся. — Мне иногда кажется, что возвращать его было ошибкой. — Арвен. — Нет. Второй — страховой отклик на имя Велисс. Если его снимать сейчас, может быть хуже. — Насколько хуже? — Вы можете попасть в память своей матери. Или прежней Лиары. Или той части рода, которая записана в печать. Может открыться зеркальный коридор. — Мне нужно к Селене. — Вам нужно не умереть по дороге. Я посмотрела на Каэла. Он молчал. — Вы же понимаете, — сказала я, — если у меня стоит отклик на имя Велисс, совету достаточно произнести его правильно, чтобы я сломалась на проверке. Каэл закрыл глаза на секунду. — Арвен. — Не начинайте. — Снимай. — Вы оба ужасные пациенты, даже когда пациентка одна. — Снимай. Арвен долго смотрел на меня. — Если увидите дверь, не входите. — Вы уже говорили. — Повторяю, потому что вы производите впечатление женщины, которая обязательно войдет. Справедливо. Он начал второй контур. Сначала ничего. Пустота. Потом кто-то в глубине памяти произнес: «Велисс». Боль не пришла. Пришел страх. Огромный, чужой, вросший в кости. Страх маленькой девочки, которую тащат по коридору. Страх женщины, прячущей ребенка за зеркальной стеной. Страх Лиары, которая слышит свою фамилию и уже знает: после этого будет наказание. — Велисс, — прошептал чей-то голос в памяти. Я вцепилась в руку Нары. Комната стала темнеть. Зеркало у камина снова показало дверь. Арвен сказал: — Не смотреть. Я смотрела на Каэла. Только на него. Но за его спиной уже проступал другой зал. Зал с зеркальным полом и женщиной, держащей ребенка. Мариана Велисс. Ее лицо было бледным, глаза горели. — Если она выживет, — сказала женщина кому-то невидимому, — Зерцало однажды назовет ее не по крови. По душе. Мужской голос ответил: — Тогда она погубит Рейвендаров. — Нет, — сказала Мариана. — Она освободит их. Страховой контур дернулся. Меня попыталось вытолкнуть обратно. Больно. Резко. Так, чтобы я больше никогда не хотела слышать эту фамилию. Но теперь рядом был другой голос. Каэл. — Лиара. Слово. Я не могла произнести «гроза». Не хотела. Печать ждала именно обходное слово. Училась вместе с нами. Цеплялась за путь выхода. Я открыла рот и сказала другое: — Велисс. Комната вспыхнула. Арвен что-то резко крикнул. Каэл поймал меня за обе руки. Нара заплакала. Серебряная нить на запястье стала белой, почти ослепительной. И второй контур на пластине не рассыпался. Он треснул. Из трещины поднялся тонкий женский голос: «Селена знает, где спрятано первое зеркало». Потом все погасло. Я очнулась не на полу. В кресле. Каэл стоял передо мной на коленях. Не в унижении, конечно. Он просто опустился, чтобы удерживать мои руки на уровне своего лица, пока Арвен проверял пульс у меня на шее. Но вид был настолько невозможный, что я, несмотря на боль, тихо сказала: — Если сейчас войдет совет, у них будет новый повод для сплетен. Арвен выдохнул: — Жива. Каэл медленно отпустил мои руки. — Ты безрассудна. — Зато больше не боюсь своей фамилии. Он посмотрел на серебряную пластину. Второй контур исчез. На его месте осталась тонкая линия света. Не пепел. Не шрам. Ключ. Арвен тоже увидел. — Вот это уже интересно. — Что? — спросила я. — Отклик не уничтожен. Он сменил функцию. Был страхом, стал указателем. — Куда? Арвен переглянулся с Каэлом. Каэл ответил: — К первому зеркалу. — Что это? Он не успел сказать. За дверью раздался голос Мары: — Ваша светлость. Простите. Срочно. Каэл поднялся. — Что? — Леди Мирена просит принять ее в зале совета. Она утверждает, что умерший слуга перед смертью оставил записку. Я похолодела. — Какую записку? Мара молчала за дверью. Каэл открыл. Мара стояла в коридоре с листом в руке. Не вошла. Просто протянула бумагу. Каэл прочитал. Лицо его стало совершенно неподвижным. — Дайте мне, — сказала я. Он не отдал. — Каэл. Он медленно поднял глаза. — В записке сказано, что осколок ему передала ты. — Это ложь. — Я знаю. Два слова. Тихие. Не громкие. Не торжественные. Но от них у меня на секунду сбилось дыхание. Я знаю. Впервые он поверил мне раньше, чем чужой бумаге. Мара добавила: — Совет требует немедленно доставить госпожу Лиару на очную ставку с леди Миреной. Арвен резко сказал: — Она не выдержит. Каэл посмотрел на мое запястье, на бледное лицо Нары, на серебряную пластину с линией-ключом. Потом на меня. — Не выдержишь? Я встала. Ноги дрожали, но держали. — Выдержу. Арвен застонал. — Я ненавижу героических пациентов. — Я не героическая, — сказала я. — Я злая. Каэл протянул мне руку. Не для клятвы. Не для проверки. Чтобы помочь. Я посмотрела на его ладонь. И не взяла. Пока рано. — Идемте, князь. Посмотрим, как правильная невеста плачет перед советом. Он опустил руку без обиды. Но в глазах его мелькнуло то самое — уже не холод и не подозрение. Уважение. Очень маленькое. Очень опасное. Мы вышли из Башни избранницы вместе. А серебряная линия на моем запястье тихо пульсировала, указывая не в сторону совета. Вниз. Туда, где под Грозовым Шпилем, по словам Каэла, спал Нижний источник.