13

Мне пришлось прикусить язык, потому что на нем так и крутилось едкое — а что, разум это прерогатива мужчины? Но я вовремя вспомнила, где, вернее когда нахожусь.

Каждый раз, как только я начинала забывать о месте женщины в этой эпохе, как мне обязательно кто-нибудь напоминал! Но в одном Мещерский был прав. Я не та барышня, к которым он привык. Я не его Мари и уже не хочу притворяться. Если он не примет меня такой, как я есть, что ж... Я расстроюсь, но лучше так, чем всю жизнь носить маску.

Даже Леонилла заметила, что ее сестра ведет себя не так, как она ожидала.

Понравилась ли ей эта новая Мари — неизвестно. Пусть думает, что сестра повзрослела.

Станислав продолжал смотреть мне в лицо.

— Вы правы, — я ответила твердым взглядом на его взгляд. — Я действительно изменилась. Вы тоже стали другим. Но скажите, кого вы сейчас хотите видеть рядом с собой — бледную немощную особу, падающую в обморок от малейшего ветерка, или женщину, способную позаботиться о вас, когда вы сам лежите без сознания?

В тот миг во мне не было ни капли кокетства. Я говорила четко и холодно, заранее подготовившись, что такая Мари придется Мещерскому не по нраву. Но к моему удивлению, на его лице не дрогнул ни один мускул, только взгляд стал внимательнее и острее.

Станислав помолчал, давая мне выговориться, затем сухо спросил:

— И когда придет тот человек?

Готовая отстаивать свои взгляды, я растерялась.

— Я... я точно не знаю. Леонилла сказала ждать. Она осталась в саду, отвлекать короля.

Он выдохнул сквозь сжатые губы, и я вдруг поняла, что его пальцы по-прежнему держат меня за запястье. Кажется, он и сам наконец-то это заметил. Резко отдернул руку, будто обжегся, и прикрыл ладонью глаза.

Его кадык дернулся, сглатывая ком.

— Простите, — произнес Станислав слабым тоном. — Я... я был груб.

Я молча потерла запястье. Хоть он и убрал руку, но моя кожа горела, ощущая тепло его пальцев. И мне очень хотелось, чтобы он вернул их на место.

Когда Станислав вновь взглянул на меня, в его глазах не было ни единого признака одурманивающего вещества. Он самостоятельно сел, лишь немного поморщившись, и решительно заявил:

— Вы спросили, какую женщину я хочу видеть рядом с собой? Ту, которая будет мне безоговорочно доверять. И не важно, упадет ли она в обморок от малейшего ветерка или по смелости не уступает мужчине.

Уязвленная его словами, я поднялась со стула.

— Тогда не смею вам мешать, — произнесла, с трудом сдерживая досаду. — Буду ждать вашего знака, а пока позвольте откланяться, пан Крушинский.

Я нарочно использовала это имя. Хотела подчеркнуть, что он мой конвоир, а я — его задание и между нами нет никаких сантиментов.

Кажется, он это понял. Потому что его рот плотно сжался, а взгляд помрачнел. Но я не стала дожидаться ответа. Быстро вышла и захлопнула дверь. А там прижалась к ней спиной и попыталась успокоиться.

Однако взять себя в руки оказалось не так-то просто. В горле стоял ком, а в груди что-то мелко и злобно дрожало — не то обида, не то стыд.

Зачем я это сказала? «Пан Крушинский». Только увеличила пропасть между нами.

Но и он тоже неправ! Он хочет моего доверия, а какой смысл вкладывает в это слово? Бездумное выполнение приказов? Так я ведь ему не подчиненная и не солдат, чтобы слепо повиноваться!

Из-за двери не доносилось ни звука. Ни шагов, ни оклика, которые я ждала.

Надежда, что Станислав смягчит мой последний выпад, таяла с каждым ударом сердца. Когда она окончательно исчезла, я оттолкнулась от двери и пошла в свою комнату.

Из потускневшего зеркала над умывальником на меня взглянуло чужое лицо — бледное, с двумя алыми пятнами на щеках. Глаза горели лихорадочным блеском.

— Соберись, — приказала я отражению. — Сиди и жди. Больше тебе ничего не остаётся. В этом мире ты довесок к мужчине — не больше!

Я зажгла свечу, села на край кровати и попыталась занять руки — стала перебирать вещи в саквояже. Но как ни пыталась отвлечься, нервозность лишь нарастала.

Еще и время текло убийственно медленно. Каждая минута повторяла предыдущую: прислушаться к звукам, доносящимся из коридора, взглянуть на часы, подойти к окну...

Улица была тёмной и пустынной. Во дворе пансиона царила тишина. Постояльцы уже разошлись по номерам, свет на первом этаже приглушили.

Из окон моей комнаты хорошо просматривались крыльцо и ворота. Но как я ни вглядывалась, пытаясь разглядеть фигуры охранников — их все еще не было. И это настораживало. Где они? Неужели не поняли, что пани Крушинская сбежала из сада в чужом экипаже? Быть такого не может...

Не выдержав, я вернулась к комнате Станислава. Прильнула ухом к двери.

С той стороны не доносилось ни звука.

Неужели уснул? Или лауданум снова забрал его в тяжёлое, бездонное забытье?

Меня передёрнуло.

Надо проверить. Но войти означало сдаться, признать поражение, которое мне признавать не хотелось.

— К чёрту гордость, — прошипела себе под нос и уже потянулась к ручке, когда дверь сама распахнулась.

Я едва успела отпрыгнуть.

На пороге, держась здоровой рукой на косяк, стоял Станислав.

— Мари... — произнес он чуть слышно и покачнулся.

— Зачем вы встали! — ахнула я, испугавшись, что он упадет. — Сейчас же ложитесь!

Дёрнулась к нему, собираясь отвести обратно в кровать. Но он отвел мои руки и покачал головой:

— Со мной все в порядке, не беспокойтесь.

— Со мной все в порядке, не беспокойтесь.

— В порядке? Да на вас же лица нет! Вы еле стоите!

По бледным губам Мещерского пробежала усмешка. Но он тут же вновь стал серьезным.

— Мари, я должен извиниться. Простите, я был неправ.

— В чём? — растерялась я.

— В том, что держал вас в неведении. Вот, прочитайте.

Поморщившись, он протянул мне больную руку и разжал ладонь. Я увидела свернутый в трубочку кусочек бумажки. Голубеграмма?

Сердце ёкнуло, ударившись в ребра.

Бросив на Станислава недоверчивый взгляд, я развернула бумажку. Там было было всего три слова, выведенных незнакомым угловатым почерком:

«Ждите стук. Три-один».

Ни обращения, ни подписи.

— Что это?

— Сообщение с “Сокола”. Сегодня после полуночи матросы помогут нам бежать. План был продуман заранее, простите, что не сказал.

Я посмотрела на смятую записку, потом на его лицо — бледное, с капельками пота на висках. Вся моя обида, всё это колючее, дрожащее негодование внутри вдруг сникло, смялось, как эта самая записка.

— Я тоже была неправа...

Признавать вину было неловко и неприятно. Но совесть не позволила промолчать. В ответ Станислав чуть улыбнулся. От уголков его глаз побежали тонкие лучики, и я вдруг осознала, что он очень красив, когда улыбается.

— Главное... — начал он.

Но голос внезапно прервался.

Станислав покачнулся. Рука, которой опирался на косяк, бессильно повисла, и он начал медленно оседать.

— Станислав!

Я бросилась к нему, подхватила под мышки. Он оказался тяжёлым, безвольный, как большой мешок с песком, а его рубашка была мокрой от пота.

— Держитесь! — прошептала я в отчаянии, пытаясь взять на себя его вес. — Вот так, обопритесь на меня. Мы дойдём.

Он промычал что-то невнятное, но сделал слабую попытку помочь, уперев здоровую руку мне в плечо. Так мы и дошли до кровати, где я почти толкнула его на постель. Он рухнул на спину, глаза закрыв. Его грудь тяжело вздымалась.

Я хотела отойти, но он вдруг удержал меня за руку и заставил наклониться к нему.

— Мари... — сквозь свистящее дыхание выдохнул мое имя. — За нами... придут. Ждите... стук.

Его пальцы на мгновение переплелись с моими, но затем его тело обмякло. Похоже, он истратил все силы только на то, чтобы встать, пройти эти несколько шагов до двери и стоять там, извиняясь передо мной.

Осознав это, я медленно выпрямилась. Освободила руку из его пальцев, подошла к двери, приоткрыла её и тихо позвала:

— Груня!

Через мгновение испуганное лицо служанки возникло в проёме.

— Принеси ещё холодной воды и чистых тряпиц для компрессов. И сама не засыпай. Нам нужно быть наготове.

Она кивнула и умчалась.

Я вернулась к кровати, смочила свежее полотенце и положила Станиславу на лоб. Потом села на стул, взяла его горячую, безвольную руку в свои и приготовилась ждать.

Это все, что я могла сейчас сделать.