24

Я отошла от окна и принялась умываться холодной водой, стараясь не думать о том, что будет через час, не вспоминать слова, сказанные прошлой ночью. Затем механически сделала всё, что нужно: оделась, собрала волосы, мазнула по щекам кистью с румянами, чтобы не выглядеть бледной молью. Меньше всего я хотела вызывать у окружающих жалость.

Груня хлопотала вокруг, подавая то гребень, то шпильки, то кружевной воротничок.

Волосы помыть было нечем, так что я велела заплести их в косы и спрятать под капор. Груня что-то ворчала, я кивала, не слушая. Голова совсем не работала, тело двигалось на автомате.

— Готово, княгинюшка! — Груня отступила на шаг, оглядывая меня с гордостью. — Красота-то какая!

Я заглянула в мутное зеркальце. Оттуда на меня смотрела незнакомка в тёмно-синем бархате, с белым кружевом у горла, с гладко зачёсанными волосами, спрятанными под ложкообразную шляпку, отороченную тёмной лентой. Лицо было бледным, глаза — с лихорадочным блеском.

Я отвела взгляд. Ну и видок — будто покойница.

Снаружи донеслись свистки, топот ног, громкие команды. Корабль замедлял ход. Потом раздался толчок, от которого я едва устояла на ногах, — причал.

— Пора, — сказала я Груне.

Она, мелко крестясь, схватила саквояж, накидку и узелок с остатками вещей. Я вышла в коридор и направилась к трапу.

Станислав ждал меня у выхода на палубу.

Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, больная рука — на перевязи.

Одетый в тот самый мундир, в котором общался с турецким бим-баши. Но выглядел куда лучше меня: глаза ясные, лицо свежее, даже осанка прямее.

Мы обменялись приветствиями и замолчали, глядя друг на друга.

Я вдруг поняла, что не знаю, как себя вести. Что говорить человеку, который прошлой ночью признался тебе в любви, причём так буднично, будто предложил прогуляться? А сегодня вы, возможно, видитеесь в последний раз...

Мещерский решил эту проблему за меня. Просто шагнул вперёд, взял мою руку и сжал в своей.

— Идёмте, — сказал без улыбки. — Пора встречать Россию.

Мы вышли на палубу вместе.

Корабль уже пришвартовался. Вокруг сновали лодки с перевозчиками, на пирсе виднелись фигурки людей, многочисленные повозки всех рангов, тюки с товарами.

Обычная портовая жизнь.

Обычная — для всех, кроме нас.

Станислав не отпускал моей руки. Я чувствовала, как его пальцы сжимаются всё сильнее.

— Вон они, — сказал он тихо.

Я проследила за его взглядом. На пирсе, чуть в стороне от основной суеты, стояла карета. Тёмно-коричневая, без гербов и каких-либо иных опознавательных знаков.

Рядом — двое жандармов в синих шинелях и тощий человек в круглых очках с бумагой в руках.

— Не бойтесь, — шепнул Станислав. — Вам ничего плохого не сделают.

Я невесело усмехнулась, изучая взглядом мужчину в очках:

— Знаю. Я же ценный свидетель.

Мещерский не ответил. Его лицо осталось спокойным, почти каменным. Только желваки выступили на скулах.

Сходни опустились с гулким стуком. Станислав повернулся ко мне, взял моё лицо в ладони — обеими руками, не обращая внимания на боль. Заглянул прямо в глаза.

— Помните, что я сказал прошлой ночью, — произнёс он чётко и твёрдо. — Я приду за вами. Что бы ни случилось. Ждите.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Он отпустил меня, подал руку, помогая спуститься по трапу. Я ступила на пирс, и каблуки моих ботинок гулко стукнули по доскам.

Груня, трясущаяся от страха, семенила следом, прижимая к груди саквояж.

— Княгиня Барятинская, Мария Ивановна? — мужчина в очках уткнулся в бумаги, даже не глянув на меня.

Вблизи он оказался ещё более тощим, с серым, нездоровым цветом лица и водянистыми глазами за стёклами очков.

— Это я.

— Чиновник для особых поручений барон Геккель. Прошу в карету, ваша светлость. Генерал Бенкендорф желает вас видеть.

Он говорил сухо, официально, будто зачитывал приговор. И ждал, вероятно, немедленного исполнения. Но я решила его удивить и сразу расставить приоритеты, хотя внутри у меня всё тряслось.

— Одну минуту, барон, — произнесла я с уверенностью, которой не ощущала. — Мои вещи и служанка. Без них я никуда не поеду.

Геккель смерил меня взглядом, в котором читалось всё, что он думает о женских капризах, но всё же махнул рукой жандармам. Те подошли к трапу и начали принимать сундуки от матросов.

Пока багаж крепили к задку кареты, Станислав стоял в двух шагах и молча смотрел на меня. Я шагнула к нему, поднялась на цыпочки и клюнула в прохладную щёку — быстро, почти украдкой.

— Прощайте, — шепнула одними губами. — Да хранит вас Господь.

Он на мгновение прикрыл глаза, а когда открыл — в них было что-то такое, от чего у меня сжалось сердце. Потом взял мою руку, поднёс к губам и поцеловал — медленно, почти торжественно, глядя мне в глаза.

— До свидания, Мари, до свидания.

Барон Геккель кашлянул, давая понять, что церемонии затянулись. Я отпустила руку Станислава, подобрала юбки и полезла в карету.

Груня уже была внутри. Вжавшись в угол, она таращилась на жандармов круглыми от ужаса глазами. Я села рядом, расправила юбки, ослабила ленты на шляпке.

Дверца захлопнулась. Кучер щёлкнул вожжами, карета дёрнулась и покатила по булыжной мостовой.

Я обернулась. В узкое окошко было видно, что Станислав так и стоит на пирсе, провожая карету взглядом. Одинокий, бледный, с рукой на перевязи. Стоит и смотрит, понимая, что от него уже ничего не зависит. Как и от меня.

Я стиснула зубы, давя рвущийся из горла судорожный вздох.

— Княгинюшка, — прошептала Груня, — а пан Крушинский… он что, не с нами?

— Нет, Груня, — переведя дыхание, я уставилась на свои руки. Пальцы дрожали, пришлось сжать кулаки. — Не с нами. Пока.

Карета громыхала по мостовой, увозя меня в неизвестность. Очередная глава моей жизни закончилась. Впереди ждали допросы, интриги, семья, которую я почти не знала, император, перед которым придётся держать ответ… И во всём этом хаосе — лишь один лучик света.

«До свидания, Мари, до свидания».

Он сказал, что придёт за мной, надо лишь подождать.

Я ждала его целую жизнь, что такое пара недель или месяцев?