25

Карета выехала из порта и сразу нырнула в лабиринт узких улочек. Я смотрела в окно, но ничего не видела — только собственное отражение в мутном стекле. Бледное, с тёмными кругами под глазами, с губами, которые всё ещё помнили его поцелуй.

Груня молчала, вжавшись в угол. Боялась даже дышать. Я слышала, как она теребит край фартука, слышала, как за окном цокают копыта жандармских лошадей и как поскрипывает карета на каждом повороте.

Севастополь отдалялся с каждой минутой, с каждой пройденной верстой. Я не оборачивалась. Не могла.

За городом дорога стала шире, но тряска усилилась. Булыжник закончился, началась утрамбованная земля, местами подсохшая, местами ещё хранящая следы весенней распутицы.

Карету бросало из стороны в сторону. Я держалась за ремень на дверце, чтобы не свалиться на Груню, но всё-таки задела её локтем. Она вздрогнула и подняла на меня испуганные глаза.

— Всё хорошо, — успокоила я. — Это просто дорога.

Она кивнула и снова уставилась в пол.

Первые вёрсты мы ехали молча. Я смотрела в окно на проплывающие мимо поля, на редкие деревца, на серые избы вдалеке, на бесконечное небо над всем этим. И пыталась разложить всё, что знаю, по полочкам.

Предсказание Ленорман. Письма к великой княжне Марии Николаевне. Заговор, о котором говорил Станислав. Датский след. Покушения. Бегство. Всё это уже есть в деле, наверняка Бенкендорф знает больше меня.

Но есть кое-что, чего он не знает.

Я — не та Мари, которую он ждёт.

И это знание — мой единственный козырь. И моя главная опасность.

— Груня, — позвала я тихо.

Она снова дёрнулась, выныривая из своего оцепенения.

— Чего изволите, княгинюшка?

— Ничего не изволю. Слушай меня внимательно. Когда нас будут спрашивать — а спрашивать будут обязательно, и тебя тоже, — ты ничего не знаешь. Ты моя служанка и была при мне в Неаполе. Видела, что я сильно болела и что бежала от неверного мужа, чтобы пасть к ногам императора и молить о разводе. Но никаких подробностей не знаешь. Поняла?

Она закивала, часто-часто, как китайский болванчик.

— А если спросят про пана Крушинского?

— Не спросят, — заверила я. — Об этом не беспокойся.

Груня снова закивала, но в её глазах читался страх. Она понимала, что влипла в историю, из которой может не выбраться.

Я отвернулась к окну, сомневаясь, нужно ли говорить, что её саму князь Барятинский обвинил в воровстве. Наверное, нет. Она и так напугана до предела, пусть остаётся в приятном неведении.

За окном продолжали тянуться поля. Редкие деревца. Серые избы. Бесконечное небо. Тряска не давала уснуть. Да и как спать, если впереди неизвестность?

От мельтешения за окном меня стало подташнивать. Кое-как пристроив голову на сложенную шаль, я закрыла глаза и снова погрузилась в размышления. Думала, эта пытка под названием «русская дорога» будет длиться до вечера, но примерно через два часа карета остановилась.

Очнувшись от мыслей, я выпрямилась и прислушалась. Снаружи доносились голоса, конское ржание, скрип ворот.

Груня тоже встрепенулась, выглянула в окно и тут же отпрянула:

— Станция, княгинюшка. Лошадей менять будут.

Дверца открылась снаружи. На пороге стоял один из тех жандармов, что приняли меня в Севастополе. Теперь я смогла его рассмотреть: молодой, лет двадцати пяти, с чисто выбритым лицом и светлыми усами. Мундир сидел на нём ладно, фуражка — ровно, на сапогах — ни пылинки.

— Ваше сиятельство, — он щёлкнул каблуками, — позвольте представиться, поручик Соколов. Не желаете выйти и отдохнуть? Пока лошадей перепрягают, вы могли бы перекусить и размять ноги.

Говорил поручик негромко, но отчётливо. Затем протянул мне руку. Жест был вежливым, даже почтительным, но в глазах — холодное, спокойное внимание. Он не смотрел на меня, а наблюдал. Разница тонкая, но я её уловила.

Я приняла его помощь и спустилась на землю. Ноги после долгой тряски подкашивались, пришлось на мгновение опереться о дверцу.

— С дороги всегда тяжело, — заметил он тем же ровным тоном. — Пройдёмте в трактир, там можно сесть. Я распоряжусь, чтобы вам подали чай.

Трактир оказался хуже, чем я ожидала: низкие потолки, закопчённые балки, липкие от времени столы. Здесь пахло кислыми щами, перестоявшей квашней и мокрыми тряпками, что вызвало у меня ассоциации с дешёвой столовкой.

У стойки дремал мужик в засаленном фартуке. На лавке у окна, накрыв лицо картузом, храпел какой-то проезжий. Мухи вились над крошками на столе.

Я внутренне поморщилась, но постаралась не подать виду. Села на лавку, расправила юбки. Груня пристроилась рядом, держа саквояж у груди словно щит.

Соколов подошёл к стойке, что-то негромко сказал мужику. Тот засуетился, сдёрнул с гвоздя грязное полотенце, принялся протирать стол передо мной. Поручик вернулся и встал у двери. Вероятно, чтобы я не сбежала. Хотя куда тут бежать, разве что в поле?

Мужик принёс чайник, две чашки с трещинами и тарелку с серыми кусками хлеба. Чайник был закопчённый, из носика торчала травинка. Я налила себе в чашку, глянула внутрь — жидкость была тёмной, с плавающими листьями. Пить это не хотелось, но выбора мне не дали.

С каменным лицом я поднесла чашку к губам, сделала глоток.

Напиток оказался горячим, терпимым на вкус — просто заваренные травы, ничего больше. Я пила медленно, стараясь унять дрожь в пальцах.

Офицер у двери не шевелился, пока кто-то не стукнул в окно.

— Ваше сиятельство, нам пора.

Вздрогнув, я отставила недопитую чашку и поднялась. Путешествие продолжалось...

В тот день мы больше не останавливались до самого вечера. Под конец я уже перестала различать, где заканчивается карета и начинается моё собственное тело — кажется, мы с экипажем стали одним целым, и это целое нещадно трясло и ломало на каждой кочке.

Когда стемнело, карета остановилась. За окном в сгущающихся сумерках я различила несколько домов, церквушку с крошечной колокольней и грязную площадь с колодцем посредине.

Обычный уездный город, каких тысячи на российских дорогах.

На этот раз ко мне подошёл сам Геккель.

— Дальше ехать не будем, ваше сиятельство. Лошади устали, да и дорога впереди, говорят, размыта. Заночуем здесь.

Он не спрашивал. Просто ставил в известность.

— Где? — поинтересовалась я, выходя из кареты.

— На постоялом дворе. Комнаты приличные, я уже распорядился.

«Приличные». Интересно, что он считает приличным?

Дом оказался двухэтажным, каменным внизу и деревянным наверху. Крыльцо скрипело, но было тщательно выметено. Внутри тоже оказалось довольно чисто, от обитых деревом стен и лестницы исходил тонкий запах сосны и воска.

Хозяин, толстый мужик в трещащем по швам сюртуке, кланялся и суетился. Геккель переговорил с ним, сунул монету, и нас повели наверх.

Комната, которая мне досталась, конечно, не шла ни в какое сравнение с афинским пансионом, куда нас со Станиславом поселил король Оттон. Но я была рада и этому, потому что валилась с ног.

Чисто выбеленные стены, широкая кровать с горой подушек, стол, покрытый вышитой скатертью, даже комод с треснувшим зеркалом. На окнах — ситцевые занавески, на полу — половики. Лучше, чем спать на лавке в трактире или в карете.

Груня, увидев кровать, чуть не всплакнула от облегчения. Схватила саквояж, принялась раскладывать вещи, бормоча что-то про усталость и «слава тебе Господи».

Я подошла к окну.

Дёрнула раму. Заперто.

Попробовала открыть задвижку, но та не поддалась. Присмотрелась: забито наглухо и, похоже, давно.

Не то чтобы я собиралась лезть в окно второго этажа, но сам факт...

— Княгинюшка, — прошептала Груня, делая большие глаза, — там кто-то есть!

Она указала на дверь. Я прислушалась. Из коридора и правда доносились шаги. Мерные, неторопливые. Туда-сюда. Туда-сюда. Часовой. Даже ночью меня не оставят в покое.

— Не обращай внимания, — отмахнулась я с напускной небрежностью, хотя внутри всё сжималось. — Это для нашей же безопасности. Лучше помоги ко сну подготовиться, устала я больно.

Мне даже удалось вымучить улыбку. И Груня, похоже, поверила, что не о чем переживать. Повеселела, хотя сама была бледной от усталости. Быстро избавила меня от дорожного платья, накинула на плечи капот и разобрала причёску.

Вскоре она уснула, пристроившись на лавке у стены. Я лежала в кровати, слушала её тихое сопение, доносящиеся из коридора шаги, царапанье ветки по стеклу за окном — и тоже изо всех сил старалась уснуть.

Но сон будто проклял меня.

Уставшая до беспамятства, я снова и снова закрывала глаза — а они открывались. Взгляд, как заколдованный, упирался в потолок. Я разглядывала трещины на штукатурке, чуть подсвеченные уличным фонарём, а мысли скакали по кругу, как дикие лошади.

Это был только первый день по суху на пути в Петербург. А сколько их ещё предстояло?

Я боялась думать об этом. Как и о том, где сейчас и что делает Станислав...