26

Понаначалу я ещё старалась вести учёт времени. Но бросила это гиблое дело где-то после пятой и шестой ночёвки, а потом и вовсе перестала различать, какой сейчас день недели, и просто плыла по течению, подчиняясь чужой воле и дребезжащей карете.

Путешествие из Севастополя в Петербург запомнилось мне дикой тряской, грязью, пылью, насекомыми и практически несъедобной пищей в трактирах.

С точки зрения барона Геккеля я просто капризничала. Отказывалась на стоянках есть грубые жирные щи с кусками варёного сала или кашу из грязной миски. Обязательно обнюхивала каждое блюдо, проверяя его на свежесть, и заставляла Груню кипятить воду, прежде чем налить мне во флягу или в чашку.

Здесь, в южных губерниях, уже приближалось лето, а зима была недостаточно холодной, так что торговцы спешно распродавали остатки мяса «второй свежести», «уснувшую» рыбу или прошлогодние вялые овощи. Я питалась сухофруктами, которые Груня тщательно промывала и размачивала, орехами и сухими бисквитами, которые мне удалось купить по случаю в какой-то лавке.

Такая диета давала достаточно сил, чтобы не падать в обморок, но я была слишком слаба, чтобы возмущаться, пытаться сбежать или строить козни.

Геккель появлялся редко. В основном мною занимался поручик Соколов. Вёл он себя безукоризненно вежливо, но отстранённо. Приносил еду, сопровождал на коротких остановках, каждый вечер проверял, заперта ли дверь моей комнаты.

Я привыкла к нему. Почти как к мебели.

Груня тоже привыкла — перестала вздрагивать при каждом стуке, даже начала иногда перебрасываться с ним парой слов.

Как-то раз он спросил её, не хочет ли она тёплого молока на ночь. Моя служанка покраснела, засмущалась, но молока отказываться не стала.

Я смотрела на это и думала: вот так и ломают людей. Не грубостью, не угрозами, а заботой. Вежливой, ненавязчивой, но неотступной. Груня уже почти забыла, что он наш надсмотрщик и конвоир. Для неё он стал просто «добрым господином офицером».

А я не могла забыть. Не могла позволить себе расслабиться. И всегда держалась настороже.

В один из вечеров, когда мне уже казалось, что этому путешествию не будет конца и мы до утра не остановимся на ночёвку, воздух вдруг стал другим. Я не сразу это заметила. А заметив, вдохнула его полной грудью и почувствовала, как сердце застучало быстрее.

Сырость, тяжесть — вот чем несло с улицы.

К уже привычным запахам полей и перелесков добавились новые нотки, которые с каждой пройденной верстой становились только сильнее. Дым печных труб, мокрый камень, застоявшаяся речная вода...

Пока я гадала, что может так пахнуть, и боялась озвучить ответ, карета остановилась и к нам присоединился сам Геккель.

— Ваше сиятельство, — он коротко кивнул, — вынужден вас потеснить. Через час будем в Петербурге. Прошу отодвинуться от окна.

В Петербурге? Уже?!

Меня охватило смятение. Столько времени проведя в дороге и мечтая о её конце, я вдруг поняла, что совсем не готова! Не готова к тому, что поездка закончится и начнётся новый этап, может быть, хуже всех предыдущих!

От окна я почти отпрянула, испугавшись собственных мыслей. Геккель тут же задёрнул занавески, проверил, плотно ли они закрыты, сел напротив нас с Груней и только тогда постучал в потолок кучеру.

Карета тронулась, а я обнаружила, что сижу, вцепившись в скамью, и не знаю, куда спрятать взгляд, лишь бы не замечать этого щуплого и одновременно пугающего человека перед собой.

— Княгинюшка, — прошептала Груня чуть слышно, — а чего это он?..

— Тише, — сказала я. — Так надо.

Я сама не знала, зачем это надо. Но Геккель не делал ничего просто так.

В Петербург мы въехали на закате.

Когда карета покатилась по мостовой, я начала считать толчки колёс и пыталась по звуку угадать, где мы едем. Булыжник — значит, улица. Более гладкая дорога — может, набережная. Глухой стук — мост.

nonce:b1908564-ba99-4596-b659-0a9c0c38b8ad

Мост.

Я дёрнулась к окну, но опомнилась и замерла, прислушиваясь. Стук повторился, потом ещё. Мы ехали по мосту. Длинному.

— Наплавной мост, сударыня, — отозвался на моё движение Геккель, — пересекаем Неву.

В горле образовался комок.

Третье отделение располагалось на Большой Морской, рядом с Зимним дворцом. Чтобы туда попасть, реку пересекать не надо. Но раз мы едем по наплавному мосту, то...

Если не ошибаюсь, один такой был напротив дворца и вёл на Васильевский остров, а вот второй...

Внутри всколыхнулась паника.

Меня везут не к Бенкендорфу. А в... Петропавловскую крепость?!

Подавив желание вскочить и отдёрнуть занавески, я с силой стиснула руки. Буквально заставила себя сидеть смирно.

«Ничего, Маша, прорвёмся», — мелькнула нервная мысль.

Я ведь выжила в Неаполе. Сбежала из Афин. Спасла Станислава от смерти. И в Петропавловке выживу.

Главное, отыскать брата Александра. А он поможет и от Бенкендорфа уйти, и Барятинскому на зуб не попасть. И помнить, что Станислав обещал вернуться за мной...

Но как я ни убеждала себя, что справлюсь, страх нарастал.

Вскоре колёса застучали по камню громче, с эхом. Карета в очередной раз свернула, и звук изменился — мы въехали во двор. Ещё немного — и остановились.

Раздался скрип, затем глухой стук. Это за нами закрылись ворота.

— Прибыли, ваше сиятельство, — подтвердил мои подозрения Геккель.

Он открыл дверцу и вышел. Я, холодея, выглянула наружу.

Мы стояли в небольшом мощёном дворике, окружённом чугунной оградой с фонарями по углам.

В центре двора, в сгущающихся сумерках, высился трёхэтажный дом из серого камня, с высокими окнами и гранитными ступенями. Его фасад был украшен колоннами и лепниной — почти как дворец. Над парадной дверью горел фонарь, освещая начищенную медную ручку.

Я скользнула взглядом по дому и растерялась.

А где же тюрьма? Я ведь уже приготовилась к камере!

— Иван Никитич, рад вас видеть, — Геккель обратился к кому-то, стоявшему в тени.

— По распоряжению генерала Бенкендорфа должна быть приготовлена комната в секретном доме для дамы.

— Лев Иванович, — ответил сиплый, прокуренный голос, — всё готово. Но сами понимаете, карета туда не пройдёт...

Барон заглянул в карету и скомандовал Груне:

— Подаи вуаль хозяйке!

Служанка моя встрепенулась и вынула из саквояжа приготовленную заранее густую вуаль. Закрепила её булавками на шляпке, сверху я уже сама накинула капюшон плаща, посильнее запахнув его полы.

Барон взглянул одобрительно и предложил руку. Я вышла из кареты, оглянулась по сторонам и заметила вдалеке, за двором, знакомый шпиль с ангелом на верхушке.

Значит, до Петропавловской крепости мы не доехали. Пока.

Меня быстро провели через двор, потом по высокой лестнице на второй этаж и по пустым коридорам.

Здесь было тихо. Очень тихо. Ни одна дверь не открылась, пока мы шли, ни один голос не прозвучал. Дом будто вымер. Только наши шаги отдавались от стен.

Но здесь хотя бы горели тусклые газовые рожки, а воздух пах чистотой и паркетным воском.

Геккель шёл первым. Я — за ним, с замирающим сердцем. Груня семенила сзади, прижав к груди саквояж.

— Сюда, — барон остановился у высокой двери из тёмного дерева.

Он открыл её ключом, который взял у Никитича, и пропустил меня вперёд.

Я шагнула через порог будто в воду.

К моему изумлению, комната оказалась большой, даже просторной, с высокими потолками и двумя окнами, выходящими во двор. Мебель выглядела добротной: тёмный гарнитур, массивный стол, платяной шкаф и широкая кровать с горой подушек. На стенах — дорогие обои, на полу — паркет, прикрытый ковром. В углу — узкая, слившаяся со стенами дверь. Надеюсь, что там санузел.

Я смотрела на всё это и не могла поверить.

— Устраивайтесь, сударыня, — сказал барон, изображая любезность. — Ваши вещи скоро доставят. Еду будут приносить три раза в день. Прогулки — во внутреннем дворе, по расписанию.

Я потрясённо глянула на него:

— То есть это всё же… всё же тюрьма?

Он посмотрел на меня поверх очков. В водянистых глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку.

— Это, ваше сиятельство, особый пансион Третьего отделения. Для исключительно важных свидетелей, которым требуются… особые условия содержания.

«Свидетелей»…

Слава Богу, что не подозреваемых или обвиняемых. Хотя расслабляться не стоит.

Слава Богу, что не подозреваемых или обвиняемых. Хотя расслабляться не стоит.

Отметив, как изменилось моё лицо, барон удовлетворённо поклонился и вышел. Дверь закрылась. Я услышала, как щёлкнул замок. Снаружи.

Интересно...

Я подёргала ручку двери — закрыто. Проверила окна — тоже. Бросила взгляд во двор. Там маячила фигура в шинели. Часовой.

Значит, это всё же тюрьма. Просто немного комфортнее, чем обычно.

Вздохнув, я отошла от окна и тяжело осела на край кровати. Сил не осталось даже на то, чтобы снять плащ и вуаль.

Груня замерла передо мной, по-прежнему держа саквояж.

— Княгинюшка... это что ж такое? — прошептала она, глядя по сторонам круглыми от страха глазами.

— Это, Груня, — выдохнула я устало, — наша новая жизнь.