27

Несмотря на добротность мебели и внешнюю свежесть белья, мне всё равно чудился на всём некоторый налёт не то сырости, не то казённого запаха.

Пока Груня разбирала саквояж, я поднялась, распахнула шкаф и приуныла. Там не было ничего, кроме чёрного плаща огромного размера с глубоким капюшоном. Ещё маска, перчатки и муфта — прятать руки в холодную погоду. Видимо, это стандартный набор для прогулки свидетелей.

— Груня, надо бы на ночь устраиваться, — вздохнула я, — только где тебя положим?

Она обследовала наше новое жилище, заглянула за шкаф, под кровать — и вытащила на свет божий что-то вроде раскладушки, обтянутой парусиной.

— Так вот, княгинюшка, — потрясла она своей находкой, — койка солдатская. Ой, смотрите, и одеяло тут есть, колючее, но с простынкой ничего будет, подушка тощая, да я не балованная. А ко сну я вас сейчас приготовлю!

Я в немом восторге смотрела на Груню, пока та быстро раскладывала передо мной те мелочи, которые мы использовали на каждом ночлеге: ночная рубашка, гребень и лента для волос, мыло, толчёный мел для зубов, чистые тряпочки и даже маленький мешочек с изюмом!

От радости я готова была броситься ей на шею.

За узкой дверцей и правда оказалась уборная. Там же нашёлся кувшин с водой, которой хватило, чтобы умыться, почистить зубы и протереть тело с дороги. Потом Груня максимально быстро и аккуратно распустила мне высокую причёску и взялась за гребень.

Уход за волосами превратился для меня в ритуал, отодвигающий дневные заботы. Груня что-то напевала негромко, и я почти задремала в кресле, позабыв о своих тревогах. Однако, перебравшись в кровать, свернулась клубком и жалобно потянула носом.

Навалилось невыносимое одиночество. Высокий потолок давил, зашторенные окна казались бойницами, а запах — казённый запах щёлока от простыней — добил меня окончательно.

Пользуясь тем, что Груня ушла в туалетную комнату привести себя в порядок перед сном, я завыла в подушку.

Этот сдавленный звук, перемежаемый глухими рыданиями, был слишком громким в давящей тишине. Мне казалось, что его слышно даже за стенами. Но я ничего не могла с собой поделать, только всхлипывать и сотрясаться от плача, пока, обессиленная, не уснула, даже не утерев слёз.

Утром меня разбудил металлический скрежет. Это в замке повернулся ключ.

Груня вскочила первой, накинула на голову платок и обернулась к двери. Я осталась лежать, чувствуя, что воздух за пределами одеяла холодный и сырой.

Дверь открылась. Вошла женщина — молодая, лет двадцати пяти, в длинном тёмном платье и аккуратном белом переднике. Волосы гладко зачёсаны, убраны под строгий чепец с узкой полоской кружева по краю. Глаза скромно потуплены, руки сложены перед собой.

— Доброе утро, ваше сиятельство, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Меня зовут Дуняша. Я приставлена к вам для услуг. Сейчас завтрак принесут и вещи ваши.

Я приподняла голову, потёрла лицо. Поначалу хотела ответить вежливо, попросить помочь с утренними процедурами. Но что-то внутри меня вдруг разогнулось, и голос прозвучал сухо и строго, почти как у Анны Гавриловны, когда та говорила о любовнице моего мужа:

— Подавай горячей воды для умывания, чистое полотенце и завтрак. И вещи мои когда вернут? Вчера барон Геккель обещал, что сразу после досмотра.

Дуняша посторонилась, пропуская в комнату мужчин в одинаковых серых сюртуках. Они внесли мой саквояж, сундук с платьями, коробку со шляпками, следом — узлы с баулами, в которых были дорогие сердцу мелочи. Поставили всё у стены, поклонились и замерли.

— Вещи, какие прошли досмотр, — пояснила Дуняша. — Остальное позже, как проверят.

Она мельком взглянула на меня из-под опущенных ресниц, и я вдруг поняла, что эта женщина совсем не похожа на горничную.

Слишком умные глаза. Слишком аккуратные руки с розовыми ноготками, явно не привыкшие к тяжёлой работе. Та же «интересная бледность, пронзительные глаза и тонкие руки», что отличают светскую женщину от простой служанки. Маловероятно, что она хоть раз держала в этих нежных пальчиках тряпку или ночной горшок.

Это «глаза и уши». Приставлена следить за каждым моим словом, каждым жестом. С этого момента я должна помнить: всё, что я скажу, всё, что сделаю, будет доложено и, возможно, самому Бенкендорфу.

Девица тем временем окинула взглядом мужчин, задержавшихся у моей постели, и цыкнула на них:

— Чего глаза пялите, паразиты! Живо за водой ступайте!

Мужики, конечно, не могли от растрёпанной после сна женщины глаз отвести. Груня, заметив их взгляды, сжала у горла ворот ночной рубашки и бросилась в уборную, чуть не плача от смущения.

А я даже бровью не повела. Так и возлежала, как памятник самой себе, только укрылась до подбородка. Княгиня я аль не княгиня?

Мужчины ушли. Дуняша же не торопилась. Она заглянула в уборную, где Груня пыталась справиться с пуговицами на одежде, и елейным голоском приказала ей там заодно и прибрать. Сейчас, мол, лохань принесут и воду, банька бы, конечно, лучше, да не топлена ещё.

Под это сладкое воркование Груня наконец-то оделась, смотала косу и бросилась выполнять поручение. Я увидела, как она выскользнула из комнаты с помойным ведром.

Сама Дуняша и пальцем не шевельнула, однако пошла следом за ней. Я же, оставшись одна, продолжала лежать. Чувствовала, это ещё не конец.

И верно — вскоре вернулись лакеи, а с ними — часовой с ружьём. Один лакей занёс в купальню лохань, второй принёс пару вёдер кипятка.

— Милейший, — я высокомерно взглянула на часового, хотя сделать это лёжа оказалось непросто, — здесь очень холодно! Передайте мою просьбу истопнику пораньше разводить огонь!

Тот молча щёлкнул каблуками, из чего я сделала вывод — меня охраняют не солдаты, а как минимум младшие офицеры.

Лакеи вышли, вернулись служанки. Груня болтала без умолку — рассказывала новой знакомой, какое я люблю мыло, как провожу время и почему мой туалет занимает так много времени. Кажется, эта болтушка успела поведать Дуняше всё о нашем путешествии! Или кое-что всё же удержала? Ох!

— Груня! — окликнула я строгим тоном. — Приготовь чистую одежду и мыльные принадлежности побыстрее!

— Ваше сиятельство, вы так долго добрались до столицы! — сахарным голоском пропела Дуняша. — Наверняка нужно бельё перемыть, мыла прикупить да мелочей разных… Отпустите вашу горничную со мной по лавкам торговым пройтись?

Груня от моего окрика застыла, а после слов Дуняши уставилась на меня, как щенок на мамку: «Отпусти, княгинюшка!» — умолял её взгляд.

— Сначала завтрак, — я добавила в голос металлических ноток, — потом сядешь вещи перебирать. Я сама решу, что замены требует, чего и сколько купить.

На эти слова ни Груня, ни Дуняша возразить не смогли. Да и как возразить той, кто в своём праве?