28

Пока я вставала, принимала ванну и одевалась, «помощница» крутилась рядом, трогала баночки, коробочки и мою одежду, пытаясь вызвать меня на эмоции, а через них — на разговор. Я эти приёмчики знала и «не замечала» её вопросов, либо отвечала односложно.

Из всех моих немногочисленных платьев я выбрала самое строгое — тёмно-коричневое, из мягкой плотной шерсти, украшенное лишь скупым орнаментом в тон ткани. Волосы велела собрать в гладкий узел, без единого локона. Никаких украшений. Никаких духов.

Я должна выглядеть как женщина в беде, которой нечего скрывать.

Груня подала мне зеркальце. Оттуда на меня глянула бледная особа со скорбным выражением на лице. Тёмный цвет хорошо подчеркнул худобу и бледность и сделал кожу почти прозрачной.

Даже Дуняша, оценив мой облик, угомонилась и распорядилась принести наконец завтрак.

Готовили в «доме свидетелей» явно не для дворян. Мне подали мутную куриную лапшу, битки из жилистого мяса и разваренную кашу в качестве гарнира. На сладкое — пирожок с непонятными ягодами и слабенький чай.

Есть не хотелось совсем, кусок в горло не лез, но горячий суп согрел и вызвал прилив крови к щекам. Я попробовала кашу, ковырнула биток и отдала всё Груне, ограничившись чаем.

Дуняша еле дождалась, пока моя служанка доест в углу кашу с моими битками, вымоет руки и займётся перекладыванием вещей из сундука в шкаф.

Я была уверена, что багаж проверили много раз, но в глазах Дуняши билось самое настоящее любопытство. Польский костюм она встретила, едва не облизываясь:

— А что это у вас, госпожа?

— Карнавальный костюм, — ответила я ровно. — В Неаполе любят карнавалы, совсем как в Венеции.

Девица потускнела, но с не меньшим интересом разглядывала наряды купеческой дочки — парча, алтабас и прочие ткани изрядно пострадали от неаккуратной носки, солёной воды и дурной стирки, но всё ещё было видно, что рубашки, юбки и сарафаны пошиты очень хорошо и дорого.

— Тоже карнавальные костюмы? — блеснула тёмным глазом Дуняша.

— Скучала по Родине, — мой голос даже не дрогнул. — Вот и носила в Неаполе русские костюмы.

Конечно, девице такой ответ не понравился, тем более Груня вынула из сундука то самое роскошное платье, которое мне презентовала Леонилла.

У женщин, следящих за модой, глаз наметанный. Дуняша сразу поняла, что платье сшито по новейшей французской моде, которая наверняка до Петербурга еле-еле добралась, и уставилась на него как змея на мышонка. Видно было, как ей хочется коснуться дорогого шёлкового бархата, пробежаться пальцами по роскошным блондам, измерить пальцами ширину оборок и лент.

— Груня, положи пока платье на кресло, — скомандовала я, вставая, — и пойдём со мной, поможешь!

Я увлекла свою служанку в уборную и там велела ей ковшом лить воду мне на руки. А пока она гремела тазами в поисках ковша, строго отчитала эту дуру.

— Не смей с Дуняшей болтать! Про дорогу и пана ничего не рассказывай! Хоть слово ей ляпнешь — прикажу язык урезать и в Сибирь сослать! Поняла? Не хватало из-за тебя на плаху угодить!

Последнее я, конечно, добавила в сердцах, очень уж надоело следить за каждым словом бестолковой служанки.

Груня побледнела, а я дополнила свою речь жёстким взглядом:

— Всё ли поняла? Вспоминай, чего наболтать успела, пока с этой девкой вдвоём шаталась!

Тут я поняла, что слегка переборщила — перепуганная служанка собралась кидаться мне в ноги, что в условиях тесной туалетной комнаты могло стать проблемой. Поэтому я больно дёрнула её за ухо, приводя в чувство, и напомнила:

— Молчание — золото, знаешь?! Держи рот на замке и трижды подумай, прежде чем его открыть! А теперь пошли смотреть, чего докупить надо!

Когда мы вернулись, лицо у Дуняши было сложное.

С одной стороны, она удовлетворила свой интерес к модной вещичке, хотя на первый взгляд и казалось, что платье лежало так, как его оставили. А с другой — девица поняла, что в уборную мы отлучались не зря.

Побледневшая Груня теперь избегала встречаться с ней взглядом. Поджав губы и молча сопя, моя служанка уселась в углу, где принялась перетряхивать вещи из сундука.

Да и сама Дуняша перестала стрекотать, как сорока. Только глазами, как прежде, зырк-зырк.

Я же взяла графитовый карандашик, маленькую книжечку, похожую на карне, и принялась записывать, проговаривая вслух:

— Сорочки нижние — полдюжины, нижние юбки тонкие — полдюжины, стёганые... две, пожалуй, нужны. Шлафрок утеплённый, чулки, перчатки...

Обновлять нужно было почти всё, даже купленные Станиславом гребни за время пути изрядно изнашивались и лишились нескольких зубцов.

Составив список, я полезла в кошелёк и выдала Груне один из тех пиастров, что остались ещё с Неаполя. В пути тратить их было особо негде: во время остановок по морю обычно расплачивался Станислав, а по дороге в Петербург — барон Геккель.

— Монету поменяешь в банке на серебро, — напутствовала я всё тем же командирским тоном, — и купишь мне что нужно в лавке готового платья. Языком там меньше трепли. Будут спрашивать для кого — имени не называй, поняла? Скажешь просто «хозяйка приказала». Ещё возьми лимонов, орехов, изюма и кураги. Брусники мочёной и клюквы...

Обе девицы вытаращили глаза, но я не стала им объяснять, что опасаюсь цинги. По-хорошему надо бы ещё и рыбы взять, пожирнее, чтобы компенсировать отсутствие солнца, но хранить её негде, так что хватит и того, что я заказала.

Груня как раз заканчивала разбирать последний узел, когда Дуняша вдруг сообщила:

— Я служанку вашу сама в банк отведу, прослежу, чтобы её там не обманули. А к вам, госпожа, гости заглянут.

Я замерла, ощутив в груди холодок.

«Гости»?

Но переспрашивать не стала, сделала вид, что вообще её не услышала, и продолжила составление списка.

— Ещё, пожалуй, чаю, Груня, возьми, а то здесь не чай, а сено запаренное, — произнесла я сухим тоном, мысленно похвалила себя за выдержку и вручила служанке бумажный лист.

Вскоре обе девицы ушли, а я осталась один на один с полным чайником и надкусанным пирожком.

Дверь Дуняша на замок не закрыла, однако я успела заметить застывшую в коридоре фигуру охранника и потому даже не дёрнулась с места. Наполнила себе чаю, сделала глоток и замерла в кресле, прислушиваясь к тому, что творится вокруг.

А вокруг была тишина. Глубокая, давящая. Казалось, дом вымер.

Желая избавиться от гнетущего чувства, я отломила кусочек пирожка, сунула в рот и стала жевать, запивая остывшим чаем. Но внезапно услышала тихий звук.

Я замерла, прислушиваясь.

Вскоре поняла, что это шаги. Кто-то поднимался по лестнице, и это был не один человек, а двое как минимум. Поступь уверенная, твёрдая. Она приближалась к дверям моей комнаты. Значит, это за мной.

Я отставила чашку и поднялась.