29

Люди за дверью обменялись короткими фразами. Голоса были мужскими, значит, я не ошиблась. Это те самые «гости», о которых предупредила Дуняша.

Нервным жестом я поправила платье, одёрнула рукава, провела ладонью по волосам — гладко, ни одной выбившейся пряди. Сделала глубокий вдох. Ещё один.

Дверь открылась без стука.

На пороге застыли двое. Оба в штатском — сюртуки тёмные, добротные, без украшений и знаков отличий. Однако выправка у них была такая, что сомнений не оставалось: военные.

Старший, с аккуратно подстриженными усами и холодным взглядом, держал в руках сложенный лист бумаги.

— Коллежский асессор Строганов, — произнёс он сухо. — А это мой помощник, титулярный советник Мерцалов.

Человек за его спиной коротко кивнул. Лицо у него было молодое, но такое же непроницаемое, как у старшего.

Строганов убрал бумагу во внутренний карман сюртука и добавил тем же ровным, не терпящим возражений тоном:

— По поручению его превосходительства. Прошу следовать за нами.

Никаких «пожалуйста». Никаких объяснений. Просто факт: я должна идти с ними, и отказы не принимаются.

Накинув приготовленный Груней плащ, взяв перчатки и сумочку, я вышла из комнаты.

Во дворе стояла карета. Такая же тёмная, без гербов и опознавательных знаков, как и та, что привезла меня сюда. Таких сотни на улицах. Занавески на окнах были плотно задёрнуты.

Строганов сел со мной, Мерцалов присоединился к кучеру. Колёса застучали по булыжнику.

Поначалу я пыталась считать повороты, даже представила карту. Но быстро бросила это гиблое дело. А мой спутник всю дорогу молчал. Сидел неподвижно, как статуя, даже его дыхания не было слышно.

Наконец, спустя час, не меньше, карета остановилась.

Когда распахнулась дверца, свет ударил прямо в глаза. После темноты экипажа он показался мне ослепительным.

— Выходите.

Я шагнула наружу, щурясь.

Мы стояли в небольшом мощёном дворе, окружённом высокими стенами. Прямо предо мной возвышалось трёхэтажное здание из жёлтого камня, с белыми колоннами по фасаду и высокой аркой в центре. Над аркой — балкон с чугунной решёткой, над балконом — знакомый двуглавый орёл.

Я узнала это место. Его знал в Петербурге каждый.

Набережная Мойки, дом номер двенадцать. Главное здание Третьего отделения.

Меня взяли под локти с двух сторон и повели к подъезду. Дверь открылась без скрипа — массивная, дубовая, но на хорошо смазанных петлях.

Внутри было тихо.

Очень тихо, как в церкви или в больнице. Высокие потолки, мраморные полы, стены, обшитые тёмным деревом. На полу — дорогие ковры, глушащие шаги. В углах — высокие зеркала в позолоченных рамах, отражающие тусклый свет газовых рожков.

А запах… запах такой же казённый, как в том пансионе, только здесь он казался гуще, насыщеннее. Здесь им пропиталось всё, от пола до потолка.

И почему-то от этого запаха мне стало страшно.

— Сюда.

Голос Строганова выдернул меня из оцепенения. Мы остановились перед массивной дверью из тёмного дуба. Слева на стене была табличка с выгравированной надписью. Я успела прочитать только первые два слова: «Статский советник…» — и букву «Б». Дальше взгляд не пошёл, замер на этой букве, а сердце дрогнуло — неужели я сейчас увижу самого Бенкендорфа?

Строганов дважды стукнул в дверь костяшками — коротко, по-деловому. Изнутри донёсся глухой голос, слов я не разобрала, но тон был спокойным, разрешающим. Строганов приоткрыл дверь и вошёл внутрь, оставив меня стоять в коридоре под присмотром Мерцалова.

До меня донеслись обрывки фраз: «...доставлена...», «...согласно распоряжению...», потом шаги, и Строганов появился снова.

— Входите, ваше сиятельство.

Я шагнула через порог.

Кабинет был большим, но не парадным — рабочим. Тяжёлые шторы на окнах, приглушающие свет. Стены, обитые тёмно-зелёным сукном. Высокие книжные шкафы, битком набитые папками с делами. Огромный письменный стол, заваленный бумагами, и второй, поменьше, у стены — для секретаря. Пахло табаком, кожей и старыми документами. Очень мужской запах. Очень казённый.

За большим столом, в глубоком кресле с высокой спинкой, сидел человек.

Я ожидала увидеть Бенкендорфа — сухого, надменного, с холодными глазами, такого, как на портретах. Но меня встретил мужчина лет сорока пяти, с мягкими, почти отечными чертами лица, рыхловатый, в расстёгнутом сюртуке. Он поднялся, грузно, с кряхтением, коротко поклонился и представился:

— Статский советник Барков. Симеон Петрович.

— Княгиня Барятинская, Мария Ивановна, — ответила я, и тело само присело в аккуратном книксене.

— Устраивайтесь, княгиня, — Барков пододвинул мне стул с плоской кожаной подушкой.

Он разглядывал меня с равнодушным любопытством человека, знакомого со мной лишь по бумагам.

Я села, стараясь держать спину прямо. Руки положила на колени, сцепив пальцы, чтобы не дрожали. Барков отошёл в угол, щёлкнул кремнем, разжигая спиртовку, и спросил:

— Чай будете?

Я растерялась. Чай? Здесь? Сейчас?

— Не бойтесь, не отравлю. Сам пить буду, — усмехнулся он, заметив моё замешательство.

Пока Барков возился, зажигая фитиль и ставя воду, я успела рассмотреть его получше. Сюртук дорогой, но мятый. Воротник рубашки несвежий. Под глазами мешки — не от пьянства, от недосыпа.

Он неторопливо заварил чай, налил два стакана в тяжёлых серебряных подстаканниках, витиевато извинился, что чашек в «мужском» заведении не держат.

— Чай не английский, — предупредил, ставя передо мной стакан и тарелку с баранками. — Казённый. Но крепкий.

— Спасибо, не откажусь, — отозвалась я, принимая стакан.

Стекло обжигало пальцы, пришлось придержать за подстаканник. Запах был терпким, чуть дымным. Я сделала маленький глоток, скорее для вида.

Барков вернулся в кресло, отхлебнул из своего стакана и, откинувшись на спинку, самым светским тоном начал беседу:

— Ну, рассказывайте, ваше сиятельство. Как доехали? Как добрались до столицы?

— С большими приключениями, — ответила я осторожно, стараясь говорить ему в тон. — Очень долгий и утомительный путь. Сложно было выехать из Неаполя в сезон штормов...

Я подкрепила свои слова жестом — неопределённо взмахнула рукой, как бы говоря: было непросто, но я всё-таки здесь.

— Это точно. Шторма в Эгейском — известное дело. Мой брат служит в Черноморском флоте, рассказывал.

Барков помолчал, покрутил стакан в руках и продолжал доверительным тоном:

— Вы решительная дама, не каждая решится на такую поездку из-за небольшой ссоры с супругом...

Намёк я поняла, но не позволила себе провалиться в эмоции, просто передёрнула плечами.

— Если вы считаете «небольшой ссорой» нарушение всех клятв, данных перед алтарём, что ж, тогда ссора действительно была небольшая, — процедила с усталым сарказмом.

— И чем же вас так обидел князь Барятинский? — участливо спросил Барков.