30

Он явно ожидал от меня громких жалоб и слёз. Я решила не разочаровывать его — в конце концов, сейчас мне выгоднее быть слабой женщиной, раздавленной изменой супруга.

— Мой муж не защитил меня от своей любовницы, желающей моей смерти, — начала я тоном оскорблённой невинности. — Позволил ей унизить меня в моём доме. Изменял и публично выезжал с этой дамой, когда я лежала в горячке. Баронесса фон Штаппер позволяла себе такие выходки, что мне было стыдно перед прислугой. Но главное — мой муж связался со шпионами и сицилийскими бандитами!

На лице у Баркова не возникло даже тени удивления. Он лишь глянул в бумаги, лежащие перед ним, и кивнул, предлагая мне продолжать.

А я постаралась, чтобы эмоции в голосе звучали дозированно. С одной стороны — княгиня возмущена неверностью мужа, а с другой — смиренно несёт свой крест, как положено женщине:

— Не ведаю, что у них за дела, но меня пытались несколько раз убить: в собственном доме, на балу у австрийского посланника, по дороге в Салерно и во время отплытия, прямо в порту, а ещё — похитить в Афинах! Поверьте, эти нападения мне точно не приснились! Человек, доставивший меня в Россию, до сих пор ранен и очень серьёзно. Корабельный врач хотел ампутировать ему руку, но я не дала. Сама стала лечить.

— Сами? — Барков поднял бровь. В его глазах мелькнул интерес. — Чем же вы лечили?

— Чистотой. Кипятком, спиртом, мылом и солью.

Он кивнул, а я, промочив горло чаем, продолжила исповедь:

— Сами понимаете, моё бегство было вынужденным. Я спасала свою жизнь. А супруг объявил меня сначала больной, потом сумасшедшей, теперь, кажется, ещё и воровкой… — я махнула рукой, жест получился изящным и трагичным одновременно. — Понимаю, советник, вам это может показаться дамской блажью, но увы, у меня есть свидетели. На приёме у австрийского посланника присутствовало около двухсот человек. Все слышали выстрел. И все видели, кто закрыл меня от пули.

— Наш агент, — тихо сказал Барков.

Это был не вопрос.

— Да. В Неаполе его знают как пана Крушинского, но нам с вами известно, что он не поляк.

— Разумеется.

— В тот вечер он принял удар на себя. Если бы не он — меня бы сейчас здесь не было. И этого разговора тоже. Больше того, я уверена, вы уже получили от него подробный отчёт.

— Да, получил, — и снова взгляд на бумаги. — Но господин Мещерский предоставил нам… так сказать… урезанную версию. Очень сухую. А мне хотелось бы услышать подробности. Расскажите о нападении в доме фон Фикельмонов.

Пришлось подчиниться. Вспоминая о тех событиях, я будто заново их переживала, только теперь эмоции не мешали анализировать случившееся и замечать детали, которые прежде прошли мимо внимания.

— Уверена, это баронесса фон Шталлер провела Чичолу на приём, а та подала знак убийце, — кивнула я в такт своим словам. — И я видела, как итальянка что-то передала баронессе, а потом прозвучал тот выстрел. Убийца точно знал, где я стою.

Издав тяжкий вздох, я добавила в голос побольше дрожи:

— Простите, что так многословна. Но переживания после угрозы моей жизни всё ещё бередят душу. Эти недели… Когда за тобой охотятся, когда каждый день может стать последним… Трудно держать себя в руках.

— Понимаю, — Барков улыбнулся с участливым, почти отеческим видом. — Такие испытания не проходят бесследно. Вы молодец, что держитесь.

Ещё один вздох. Подумать о печальном, чтобы увлажнились глаза. Приложить к ним платочек.

Баркова проняло:

— Ну-ну, голубушка, я понимаю! — он похлопал меня по руке. — Скажите-ка лучше, хорошо ли вы устроены? Не обижают ли вас? Кормят? Если что не так — говорите, я распоряжусь. Нет ли просьб или прошений?

«Ай да Машка, ай да... пёсья дочь!» — мысленно усмехнулась я, сохраняя скорбное лицо. «Добрый дядюшка» думает, что я попадусь на его удочку? Да он сам попался на мой крючок!

— Спасибо, устроена неплохо. Всё вполне сносно, — ответила я самым унылым тоном. — Скучно только. Очень скучаю по семье. Хотела бы увидеть матушку, сестёр, брата Александра, если он сейчас в Петербурге. А ещё...

Я подняла на Баркова блестящий от слёз, умоляющий взгляд:

— Желаю подать прошение о разводе. Поводов достаточно: измены, оскорбления, покушения... Мужчина, не способный сберечь данную ему Богом женщину, не достоин такого подарка!

Барков усмехнулся. Усмешка вышла невесёлой, скорее усталой.

— Развод, говорите... — он покачал головой. — Знаете, княгиня, в нашей церкви развод — штука сложная. Почти невозможная. Измены, конечно, повод, но доказать их надо. А покушения... это уже к уголовному делу, не к семейному. Максимум, на что можете рассчитывать — раздельное проживание. Да и то, если государь позволит.

Я промолчала, понимая, что он прав.

Барков отставил стакан, надел очки в тонкой металлической оправе — и сразу из «доброго дядюшки» превратился в чиновника, вездывливого и внимательного.

— Ладно, вернёмся к нашим баранам. Уточним кое-что. Расскажите подробнее про нападение по дороге из Неаполя. И про то, что потом случилось в порту.

Я начала рассказывать. Он слушал, изредка заглядывая в листы перед ним, и сравнивал показания. Я заметила, что почерк там разный — видимо, не только Станислав прислал «рапорт», а скорее всего и команду «Сокола» заставили отчитаться, например капитана. Потому что в бумагах был упомянуты не только наши сомнительные приключения, но и щедрая закупка провианта для корабля.

— В Афинах вас принимал король Оттон, — скорее утвердил, чем спросил Барков.

— Да. Он был очень... любезен. Даже слишком. Пришлось спешно покинуть его гостеприимный кров.

— Через сточную канаву, — он хмыкнул. — Оригинальный способ.

— Других не было, — пожала я плечами. — На пансион, где мы были, напали неизвестные. Думаю, это те же люди, точнее их подельники, которые пытались меня похитить. Но как они узнали, где мы находимся? Это до сих пор не даёт мне покоя!

— И у вас нет мыслей на этот счёт?

— Есть. Думаю, на корабле был шпион.

— На «Соколе»?

— Да.

— Хм... Это серьёзное обвинение. «Сокол» — военное судно. Уж не хотите ли вы сказать, что один из моряков, присягнувших Отечеству, работает на врага?

Это был опасный вопрос. Я поняла, что хожу по краю, и решила слукавить:

— Ни в коей мере! Но один человек показался мне странным. Нет, он сам не моряк! — поспешила добавить, увидев, как сдвинулись брови моего собеседника.

— А кто же?

— Корабельный батюшка! — я размашисто перекрестилась. — Вёл себя подозрительно, вот вам крест.

Тут я ничуть не преувеличивала. Под сутаной спрятаться легче, чем за военным мундиром. А отец Агафон и правда не вызывал доверия. Пусть его проверят на всякий случай, да и от меня, может быть, внимание отведут.

Барков кивнул, что-то пометил на полях, и беседа потекла дальше — вязкая и пустая, как сироп.

Вопросы тянулись бесконечно. Даты, имена, порты, где останавливались.

Я отвечала почти механически, лишь бы скорее закончить. Голова начала тяжелеть, глаза слипались. Мыслями я была уже в своей комнате, в «доме для свидетелей», где можно наконец вытянуть ноги, а не изображать птичку на жёрдочке, удерживая осанку на неудобном, твёрдом стуле.

— ...и последнее, — Барков вдруг кашлянул, привлекая моё внимание.

Он выложил на стол передо мной несколько бумажных конвертов, заполненных изящным ровным почерком.

— Что вы скажете об этом, княгиня? — спросил тихо.

Я взглянула на верхний лист — и застыла. Всю сонливость как ветром снесло.

Это был не отчёт. И не протокол допроса.

Это были письма. Те самые, которые Мари — настоящая Мари — писала великой княжне Марии Николаевне. Это был её почерк. Точнее, теперь уже мой.

Я перевела взгляд на Баркова.

Тот смотрел на меня спокойно, выжидающе. А я ощутила, как сжалось горло.