31

Сглотнув, я всё же взяла тот конверт, что лежал поверх остальных. Печать была сломана, от бумаги тонко пахло духами — немного резеды, зелёное яблоко, бергамот...

Но стоило его уловить, стоило лишь коснуться бумаги, вглядеться в изящный почерк с наклоном, с завитками на прописных буквах, которому Мари училась в пансионе благородных девиц, как голова закружилась.

Слова поплыли перед глазами, но не потому, что я их читала — я их вспоминала. Они появлялись в памяти один за другим, будто мои собственные.

«Мэри, дорогая моя, я не могу больше молчать...»

Мэри... Да, именно так называли великую княгиню Марию в императорской семье. Её подруге Мари Березиной это тоже было позволено.

Я внезапно представила — нет, не представила, а почувствовала — как сижу за секретером, но не в Неаполе и не в поместье Березиных, а в петербургском доме Барятинских, том самом, куда Мари после свадьбы привёз супруг и где она начала хиреть. Вечер, свечи оплывают, с улицы доносится цокот копыт и перестук колёс по мостовой, а она (то есть я) пишет, торопливо, почти без поправок, потому что слова рвутся наружу.

«Эта женщина, мадам Л***, оказалась права. Я не поверила ей, и вот — Станислав мёртв, а я замужем за нелюбимым, и это моя епитимья, наложенная мной на саму себя до конца моих дней. Заклинаю тебя всем святым, не позволь такому случиться с нашей Адини. Она ещё слишком юна и невинна, чтобы уйти...»

Я вспомнила, как тряслись руки. Как Мари откладывала перо, сжимала пальцы, потом снова бралась за письмо. Как она боялась, что не успеет, что письмо перехватят, что великая княжна не поверит.

«Я знаю, ты назовёшь меня суеверной. Но французская сивилла не ошибается. Её предсказания сбываются — и я тому доказательство. А если мои слова не убедят тебя, то вспомни императора нашего покойного Александра. Мадам Л*** предсказала ему скорую смерть, если он не отречётся от трона, и оказалась права! Если Адини выйдет за принца Фридриха — она умрёт. Я чувствую это. Я знаю это. Ты должна вмешаться, Мэри. Ты должна сказать императору. Останови этот брак, умоляю тебя…»

Я вспомнила даже то, чего не было в письме. Как Мари, запечатав конверт, долго сидела неподвижно, глядя на догорающую свечу. Как потом встала, подошла к окну и смотрела в ночное небо, шепча молитву, в которой просила прощения у Станислава Мещерского и у Бога.

Бедная, она так и не узнала, что её любимый жив, а наложенная епитимья в виде брака с Барятинским — просто ошибка. Глупая ошибка, стоившая ей здоровья и жизни.

Я моргнула, и видение исчезло. Снова был кабинет Баркова, тусклый свет, запах табака и старых бумаг. И эти листы на столе.

С удивлением я обнаружила, что стою, вцепившись в край стола. Пальцы побелели. Когда я успела встать, почему — я не помнила. Зато события прошлого теперь выстроились стройным рядом в моей голове.

Первое: поездка в Париж и предсказание. Второе: переписка, в которой девушки поначалу не придали особого значения словам старой француженки. Третье: «гибель» Мещерского на дуэли и свадьба с Барятинским. Четвёртое: уже из дома мужа Мари писала великой княжне, заклина́я её остановить свадьбу Адини. Ответ на это письмо я читала в Неаполе!

«Должна ли я поступить, как велит моё сердце, и нарушить слово, данное Адини? Или хранить всё в тайне и надеяться, что сия буря минует нас?» — вот что писала старшая дочь императора, на тот момент уже супруга герцога Лейхтенбергского.

Барков внимательно смотрел на меня. Похоже, он не пропустил ни единой эмоции на моём лице.

— Надеюсь, вы понимаете, ваше сиятельство, — начал он тихо, — что распространение подобных сведений… можно считать попыткой повлиять на династические решения. Особенно сейчас, когда подготовка к браку их высочества идёт полным ходом. Что вы скажете в своё оправдание?

Я почувствовала, что бледнею.

— Я… — начала и осеклась.

Голос не слушался.

Барков выжидал. Спокойно, терпеливо. Он будто понимал, что сейчас происходит у меня внутри, и не мешал — давал мне самой дойти до нужного вывода.

Отрицать было бессмысленно. Сделав глубокий вдох, я снова заговорила, теперь уже твёрже:

— Да, я писала эти письма. В тот момент я верила предсказанию и волновалась за судьбу великой княжны. Но прошу снисхождения к глупой суеверной женщине, господин советник.

Он чуть приподнял бровь. Я же продолжила, в умоляющем жесте прижав руки к груди:

— Поймите, я была юна и очень импульсивна. Когда погиб господин Мещерский, с которым меня связывала нежная дружба, я... я впала в отчаяние и почти не осознавала, что делаю. Я не снимаю с себя ответственности, но...

Я оборвала речь, закончив судорожным вздохом. Разыгрывать смятение, страх и растерянность перед этим мужчиной было непросто. Но и показать себя настоящую я не могла. Спокойная и хладнокровная женщина с острым взглядом вызовет больше подозрений, чем перепуганная гусыня. А если учесть, что предсказание сбудется... Ох, лучше об этом не думать!

Барков молчал. Очень долго. Скользил по мне въедливым взглядом через стёкла очков и будто о чём-то задумался. Я же стояла перед ним, как школьник перед директором, на ватных ногах.

Наконец он чуть заметно кивнул.

— Садитесь, княгиня, — произнёс спокойно. — Чай ваш совсем остыл. Велите подать новый?