32

Я не села, а буквально упала на стул. Внутреннее напряжение было таким, что даже руки тряслись. Пришлось сцепить их на коленях.

— Не стоит, — ответила я, чётко дозируя нужные модуляции в голосе. — Благодарю.

Советник откинулся на спинку кресла, поправил очки и начал рассуждать вслух:

— Допустим, я вам верю. Допустим, вы действовали из лучших побуждений. Но закон, княгиня, не различает побуждений. Он различает действия. А ваши действия — эти письма — могут быть истолкованы очень широко.

Он замолк, проверяя мою реакцию. Я перевела дух и кивнула, показывая, что согласна.

Барков продолжил:

— Сейчас при европейских дворах много говорят о политике, уж больно время у нас непростое. О том, кто за кого выдаёт дочерей, кто с кем дружит против общего врага. Датский двор очень хочет породниться с Россией. Очень. Для них это вопрос выживания. Но прусская партия при нашем дворе, наоборот, делает всё, чтобы брак не состоялся. Им невыгодно укрепление Дании.

И снова пауза. Проницательный взгляд: понимаю ли я глубокий смысл, вложенный в эти слова? Да, понимаю.

— Если об этих письмах узнает император, если ему донесут, что брак с принцем Гессен-Кассельским грозит его дочери смертью... — советник вздохнул с видом человека, на плечах которого все тяготы мира. — Как вы думаете, что он сделает?

— Отменит свадьбу, — тихо ответила я.

— И тогда победит прусская партия. Это кардинально изменит расстановку сил на политической арене. А если предсказание останется тайной — брак состоится, и Дания получит союзника, которого так добивалась.

Барков не сказал ничего такого, до чего бы я сама не додумалась. К тому же я знала намного больше, чем он. Знала будущее! Но уже давно приняла решение, что ничего не буду менять.

Во-первых, потому что не смогу контролировать изменения, а «эффект бабочки» может привести к катастрофе. Во-вторых, чему быть — того не миновать. Александра уже больна. Каждый день приближает её к могиле. Лечение? Его просто нет. И ни мыло, ни спирт, ни даже карболка здесь не помогут.

Но и повесить на себя её смерть я не дам!

— Зачем вы мне это всё говорите? — спросила дрожащим голосом, бросая на Баркова испуганные взгляды из-под повлажневших ресниц. — Разве это не государственная тайна?

— Затем, что именно из-за этих бумаг вас столько раз пытались убить. Письма были похищены из личных покоев герцогини Лейхтенбергской. Нам удалось перехватить их до того, как они покинули границы России, однако информация уже утекла. Письма можно сжечь — и улик не останется, но как быть с вами? Вы, с какой стороны ни глянь, опасный свидетель.

Я сглотнула, вспомнив слова графини Шиловской, и в картинку прошлого встал последний кусочек.

Записка, в которой старшая из дочерей императора просила младшую отказаться от брака. Фрейлина Мари Березина должна была лично её передать, но совершила ошибку, доверилась лакею, а тот... оказался датским шпионом. И вот тогда-то всё закрутилось.

Лицо Баркова оставалось непроницаемым.

— Вижу, вы сделали выводы, княгиня, — сказал он без улыбки. — К сожалению, ситуация очень сложная. На кону политический скандал, который нам совершенно не выгоден.

В голосе его не было сожаления. Только констатация факта.

Я сидела, не шевелясь, и смотрела на него. В голове билась одна мысль: он прав. Истерика Мари, зафиксированная на бумаге, попав в чужие руки, превратилась в бомбу замедленного действия. А я — в эпицентре возможного взрыва.

— Понимаю... — будто со стороны услышала собственный хриплый голос. — Понимаю, как это выглядит. Скажите, что мне грозит?

Барков не торопился отвечать. Снял очки, протёр стёкла платком. Жест был неторопливым, почти домашним. Но я знала — он тянет время, чтобы помучить меня, довести до нужной кондиции.

— Формально, — начал он, водружая очки на место, — распространение сведений, способных поколебать доверие к императорской фамилии или повлиять на династические решения, карается весьма сурово. Ссылка в отдалённые губернии. Лишение прав состояния. В особых случаях — заключение в монастырь или даже... — он сделал паузу, — каторжные работы.

У меня перехватило дыхание.

— Но... — Барков поднял палец, — есть одно «но». Вы — дворянка. Ваше дело будет рассматривать не обычный суд, а Сенат. И окончательное решение будет принимать государь.

Он вновь откинулся на спинку кресла.

— Император, как вы знаете, милосерден, но и строг. Особенно когда речь идёт о его детях.

Я молчала, пытаясь переварить услышанное. Ссылка. Лишение прав. Монастырь. Каторга. Слова ворочались в голове, как тяжёлые камни.

— Я не враг, — выдавила я наконец. — Я никогда не желала зла ни императору, ни его семье. Напротив. Я хотела предупредить, спасти...

— Понимаю, — перебил Барков мягко. — Но поймут ли другие? Поймёт ли государь?

Он вздохнул, напуская на себя отеческий вид. Будто и вправду переживал за меня, как за дочь.

— Впрочем, сейчас не об этом. Пока вы будете оставаться в пансионе. Для вашей же безопасности. А мы... мы будем разбираться.

Он потянулся к колокольчику.

— Я хотела бы видеть брата, — вырвалось у меня. — Александра Березина. Если это возможно.

Барков замер, рука его остановилась над колокольчиком.

— Брата? — переспросил он. — Вы о поручике Березине? Он сейчас в Петербурге вместе с цесаревичем. Я доложу о вашей просьбе.

— Благодарю, — выдохнула я облегчённо.

Вместо ответа Барков позвонил. Дверь открылась почти сразу — Строганов стоял на пороге.

— Проводите княгиню, — распорядился Барков.

Я поднялась. Ноги слушались плохо, но я заставила себя идти ровно.

— Всего доброго, господин советник.

— Всего доброго, ваше сиятельство. — Он коротко кивнул и уже взялся за бумаги, но вдруг остановил меня: — И ещё, княгиня...

Я обернулась.

— На вашем месте я бы молился. Много и усердно.