33

Молиться я начала, как только мы сели в карету.

Всплеск картин из чужого прошлого, волнение и нервное истощение привели к тому, что я прикрыла глаза, откинулась немного назад и погрузилась в молитву, которую осознанно, наверное, никогда бы не вспомнила, а вот в таком странном состоянии легко твердила про себя, едва шевеля губами.

Твердила, твердила... и вдруг — меня осенило!

Здесь и сейчас, в этом времени мне могут отказать в чём угодно, только не в визите священника.

Как православная христианка, я должна исповедоваться и причащаться минимум четыре раза в год. Это, кажется, даже прописано законодательно.

Священник в Петропавловской крепости наверняка есть, и не один. Кто-то же служит почти ежедневные панихиды по усопшим членам царской семьи, кто-то причащает солдат и офицеров гарнизона...

Священнику я могу повесть самую малость из моих приключений и попросить его передать записку брату! Брат подключит маменьку, или наоборот, маменька брата...

В общем, стоит вспомнить всё, что я знаю о причастии, и потребовать встречи со священником в самое ближайшее время. Я ведь не узница, я «свидетель», и в этом тоже моё преимущество!

Приняв решение, я успокоилась, но молитвы всё равно продолжала бормотать.

Меня привезли обратно в крепость и проводили в комнату. Не успела я сбросить верхнюю одежду, как подали обед — снова простой и почти безвкусный. Но я уже знала, что нужно делать, и попросила Дуняшу пригласить коменданта крепости.

— Это касается только меня и коменданта, — отрезала я на её попытку узнать, зачем мне понадобился этот достойный человек.

Больше ничего говорить не стала.

Девица помнялась, попыталась словно ненароком выяснить, что произошло «в гостях», но я молча занялась рукоделием. Благо Груня по моей просьбе купила всё необходимое для вышивки — набор носовых платков из плотного шёлка, шёлковые же нитки, тонкие иглы и небольшие пяльцы. Пара листочков с напечатанными узорами нашлась в прихваченном моей служанкой журнале «Для домашнего чтения». Такого рода рукоделием занимались почти все знатные дамы — прилично, эстетично, позволяет занять руки и время, создавая облик занятой хозяйки дома, а не ленивой бездельницы.

Помнявшись, Дуняша всё же передала мою просьбу коменданту, и статный старик в мундире явился узнать, для чего же мне надобно.

Я очень вежливо его приветствовала, предложила разделить со мной мутный арестантский «чай», а когда он отказался, изложила свою просьбу.

Приложив платочек к покрасневшим глазам, объяснила ему, что долгое время путешествия была лишена исповеди и причастия. Очень бы хотелось выйти на службу в церковь, это ведь не составит труда?

Ах, нельзя, как жаль… Но может быть, найдётся в крепости священник, готовый исповедать и причастить даму, почти год лишённую евхаристического общения?

Комендант призадумался и пообещал что-нибудь предпринять. А пока напомнил мне, что в комнате есть икона, Библия и молитвослов.

— У меня в дорожном саквояже есть складень и Евангелие, — призналась я, помянув про себя добрым словом Анну Гавриловну, — и молитвы наизусть знаю, маменька хорошо нас учила, но вот на службе давно не была.

И вздохнула со смесью вины и сожаления.

Комендант мне посочувствовал ещё раз и вскоре ушёл, а я снова взялась за иглу, велев Дуняше читать Библию вслух. Так и благочестие проявлю, и займу шпионку полезным делом. Пусть в книгу смотрит, а не на меня.

Мне же нужно исхитриться, написать пару записок — брату и матери.

Жаль, что Груня и Дуняша успели сходить за покупками, пока я ездила с визитом в Третье отделение. Теперь одну меня не оставляли совсем, а вездесущая дамочка продолжала вытягивать из простодушной служанки все мелочи и подробности моей жизни в Неаполе. Зачем, если всё дело в письмах великой княжне? Неясно. Но очень-очень подозрительно.

В итоге я написала записки на тонкой упаковочной бумаге, в которую были завернуты покупки из магазина дамского белья. Всё остальное паковалось в грубую, коричневую, перетягивалось шпагатом, и только чулки и нижние сорочки прибыли в шуршащей шелковистой упаковке с ленточками.

Писать пришлось грифельным карандашом, в уборной, показав Груне кулак. Та понятливо завела речь про «ой, княгинюшка, волосы-то ваши не промыть» и загрохотала ковшом. Я успела написать несколько строк, свернуть бумагу в более-менее приличные трубочки и спрятать в декольте. Вот смешно и театрально, но другого места в тонкой сорочке и капоте без карманов не нашлось.

Священник пришёл только через три дня.

За это время я успела поплакать во сне, вышить два платка, прослушать две Книги Царств и половину Евангелия от Марка. На допросы меня больше не вызывали, на вопросы не отвечали, но и из «пансиона» не выпускали. Я была на пике нервозности от ситуации, в которой зависла, когда стражник деликатно стукнул в дверь и объявил:

— Отец Агафангел к вашему сиятельству!

Это было как глоток свежего воздуха.

Я тут же вскочила, отложив рукоделие. Вспомнила редкие походы в церковь, сложила ладони в молитвенном жесте и так подошла к священнику за благословением. Получила оное, поцеловала сухую, пахнущую душистым маслом руку немолодого батюшки и вернулась в кресло. Я ведь княгиня, мне положено сидеть даже при встрече с духовным лицом.

Впрочем, Груня немедля подала стульчик для батюшки и спряталась в углу. А вот Дуняша, наоборот, подобралась поближе и сахарным голоском предложила чай.

— Не за тем я пришёл, — отмахнулся священник. — Мне передали, княгиня, что вы желали исповедаться?

— Исповедаться и причаститься, отче, — осторожно ответила я. — Больше года не бывала на службе, а в тот единственный раз, когда удалось зайти в храм, меня похитили разбойники и чуть не убили.

— Душа ваша нуждается в очищении, — задумчиво сказал отец Агафангел и строго глянул на служанок: — Оставьте нас!

Служанки вышли, оставив, однако, приоткрытой дверь, чтобы всё видеть и слышать. А я, вздохнув, погрузилась в чужие воспоминания и честно рассказала о боли, горестях и душевных переживаниях Мари, щедро сдобrив их своими собственными. При этом я старалась не говорить лишнего ни про князя, ни про Мещерского. Просто передавала ту смесь покорности, смирения и вины, которая привела юную княжну к несчастливому браку.

Говорили мы долго.

Священник молчал, лишь иногда задавал наводящие вопросы, но после них не возникало ощущения выпотрошенности, напротив, я утешалась и наполнялась светом.

После исповеди и разрешительной молитвы отец Агафангел вдруг сказал:

— Встаньте на колени, княгиня. Я принял вашу исповедь и считаю, что человек, переживший столько бед, находится под кровом Господним. Святые Тайны у меня с собой, вы можете причаститься!

Я послушно встала на колени. Священник открыл маленькую сумочку, висящую у него на груди, вынул из неё ковчежец с плотной крышкой и ложку. Зачерпнул содержимое и подал мне, произнося положенные при этом слова:

— Причащается раба Божия...

Терпкое вино обожгло язык, возвращая меня из размышлений, в которые я погрузилась во время исповеди.

Записки! У меня не поднялась рука в такой момент совать их священнику. Я просто запилa причастие глотком «теплоты», смешанной тут же в чайной чашке, и тихим голосом поблагодарила отца Агафангела.

Он же вдруг встал, заслоняя меня широкой спиной, и серьёзно взглянул мне в глаза:

— Есть ли у вас просьбы, княгиня?

Я вздрогнула испуганно — что это? Кто-то пытается меня подставить? Наказать? Запугать? Но в голубых, немного полинявших от возраста глазах не было угрозы или намёка, только бесконечное милосердие.

Я покусала губу, сомневаясь, но всё же решилась:

— Очень хотела бы передать записки брату и матушке… Они не знают, что я уже в Петербурге.

— Я передам, — отец Агафангел сам взял у меня две тонкие трубочки, ещё раз благословил и ушёл.

А я безвольно растеклась в кресле — охваченная тревогой за своё будущее, за Станислава, от которого все эти дни не было весточки, и не имея сил даже выразить, как мне тревожно.