34

Ещё через неделю мне дозволили выход в собор на службу. В плаще и в шляпе с траурной вуалью. Я не возражала. Четыре стены за это время надоели уже до крика, до зубного скрежета, до того, что любой выход за пределы этой каменной клетки казался глотком свежего воздуха.

Скромно, с двумя служанками и комендантом, я дошла до Петропавловского собора и заняла место в тёмном углу, подальше от роскошных усыпальниц царской семьи.

Там, возле каменных надгробий, горели свечи. Отец Агафангел протяжно пел молитвы, размахивая кадилом. Рядом топтался служка, чуть в стороне выстроились солдаты гарнизона.

На меня никто не смотрел, даже служанки подобрались поближе к действию. А я незаметно любовалась убранством собора и грубыми солдатскими лицами. Радовалась, что вижу что-то иное, а не четыре осточертевшие стены и караул под окном.

Внезапно одно из лиц в соборе показалось мне смутно знакомым. Я замерла от нахлынувшей смеси узнавания и тревоги, а потом сердце забилось сильнее — молодой офицер, стоящий неподалёку, кого-то напоминал...

Кого-то, кто был мне, а точнее Мари, очень знаком. Хотя... и мне, искусствоведу, тоже!

В голове, подтверждая мои догадки, вихрем пронеслись обрывки чужих воспоминаний. Детские годы, важный мальчик в обтягивающих белых панталончиках и длинном красном кафтанчике, серьёзный и строгий, а потом смеющийся над очередной забавой. Саша. Её Саша.

Известный мне как будущий генерал-адъютант, а потом и фельдмаршал Александр Иванович Березин!

Он тоже смотрел на меня. Стоял, не подавая виду, что узнал. Ловил мой взгляд краем глаза. И лишь чуть-чуть, почти незаметно, выдохнул одними губами:

— Мари!

Я услышала. Не ушами, а сердцем. Оно дрогнуло и встрепенулось, рванулось навстречу брату.

— Саша! — я не сказала этого вслух, а показала взглядом, что очень рада его увидеть.

Случайность ли это?

— Я получил твою записку... — донёсся до меня бесплотный шёпот. — После службы сходи на исповедь!

Я легонько кивнула ему и продолжила с жадностью рассматривать.

В памяти всплыл портрет, написанный в 1838 году австрийским художником Морицем. На нём молодой князь неуловимо напоминал Лермонтова, вероятно, из-за модной в то время причёски и пышных усов.

Сейчас, глядя на него не через призму веков и комплиментов художника, я видела перед собой миловидного молодого мужчину с русыми, даже чуть рыжеватыми волосами, составлявшими контраст с белокурой Мари и черноволосой Леониллой.

Встреть я его в салоне мадам Фикельмон — решила бы, что это поэт или вовсе светский повеса. Не было в его лице ни строгости, ни суровости, которую ждёшь от будущего генерала. Только прямая спина и решительный разворот плеч говорили, что он уже избрал своим поприщем военное дело.

Одет он был дорого, в этом я разбиралась: мундир из тонкого, ровного сукна не просто «построен» по мерке, а подогнан так, что ощущается второй кожей.

Эполеты, ордена, головной убор под мышкой...

Да, несмотря на молодость, он уже не раз отличился в бою на Кавказе и был награждён. Я смотрела на него — и видела перед собой идеальный образец гвардейского офицера. Человека, для которого честь — не пустое слово.

Он был как Станислав. Предан царю и Отчизне до последнего вздоха. Только в отличие от Станислава, глаза которого в нашу первую встречу были полны смертельной усталости, Александр Березин смотрел на мир с восхищением и жаждал побед.

И как умно он поступил — не поехал в собор один. Дождался, пока на службу отправят солдат, и присоединился к ним. А может, и сам организовал этот выезд.

После панихиды солдаты двинулись к двери. Александр прошёл мимо меня, совсем рядом, и я ощутила, как в рукав скользнула тонкая бумажная трубочка.

Мгновение — и она надёжно спрятана в декольте. Как раз вовремя, потому что Дуняша и Груня уже спешили в мою сторону.

— Хочу поговорить с отцом Агафангелом, — сообщила я им с лёгкой печалью и двинулась туда, где задержался батюшка.

В православном храме нет отдельных кабинок для исповеди, как у католиков, спрятаться для беседы нам было негде. Но священник повёл меня в нишу, прикрытую сетчатой ширмой. Усадил на стульчик, благословил и громко сказал:

— Я сейчас принесу вам просфору!

А потом... просто ушёл.

Я осталась одна. Но недолго.

Не успела удивиться поведению батюшки, как плотная занавеска, возле которой я сидела, шевельнулась, и на мою руку опустилась чужая — в тонкой шёлковой перчатке.

— Мари!

Я с трудом удержалась от крика.

— Не пугайся, Мари, это мама!

— Матушка? — к глазам подступили невольные слёзы.

Всё, что во мне ещё оставалось от прежней Мари, рвануло навстречу этой красивой и статной женщине. Выглядела она точно так же, как в воспоминаниях, которые я уже видела, и на портретах.

В тёмном бархате, с кружевной шалью на волосах, Мария Фёдоровна склонилась ко мне, обдавая тонким ароматом духов. А в её взгляде не было ни осуждения, ни недовольства. Только волнение за дочь и... любовь.

— Я получила твою записку, милая. А ещё курьер доставил письмо от Леониллы. Она написала странные вещи. Скажи, что из этого правда? Ты действительно сбежала от мужа с другим мужчиной?

Я выдохнула.

В отличие от Леониллы, княгиня Березина не стала сходу обвинять дочь в уроне репутации семьи. Только что я могла сказать? Ведь всё именно так и выглядело, как подала Леонилла.

Придётся надавить на материнские чувства. Рассказывать про письма и гадалку нельзя. Барков дал чётко понять, что любое распространение слухов может стоить мне головы!

— Матушка! — начала я, прижимаясь губами к её руке и позволяя слезам упасть прямо на шёлк. — Я не знаю, что написала вам Леонилла, но мой муж... Мишель... У него любовница, баронесса фон Шталлер! Она подослала в наш дом свою служанку, а та несколько раз пыталась меня отравить. Потом в меня бросили нож прямо на кухне! И даже стреляли! А князь никак не пытался меня защитить. Мне пришлось бежать из Неаполя, опасаясь за свою жизнь. И что же он сделал? Обвинил меня в сумасшествии и воровстве! Но это неправда! Я лишь пыталась спастись!

— Тогда почему тебя держат в крепости? — Березина задала вопрос, которого я боялась.

— Простите, матушка. Этого я не могу вам сказать, не просите, — честно ответила я. — Но заверяю, в чём бы ни обвиняли меня, что бы вам ни рассказывали — я невинна! И если согрешила где, то только по наивности своей, а не от злого умысла.

Я бормотала что-то ещё, спеша вытолкнуть на поверхность, озвучить эмоции, которые душили колючим комком. Чужие эмоции, не мои, но ставшие моими.

Княгиня слушала, не перебивая. Я не знала, о чём она думает. Осуждает дочь? Сочувствует ей?

Меня прервал священник. Он вернулся с большой просфорой, давая понять, что наше время вышло. Матушка похлопала меня по руке и снова спряталась за занавеской.

Я же судорожно вдохнула, запирая эмоции, промокнула слёзы платочком и с поклоном приняла освящённый хлеб. Затем набросила вуаль, чтобы скрыть покрасневшие веки, и покинула собор вслед за служанками и охраной.

Вечером, выбирая чистую сорочку для сна, я вдруг вспомнила о бумажке, которую передал Александр. Нащупала её в складках ткани, но тут же убрала руку.

Ничего не говоря Груне, я взяла сорочку, удалилась в уборную и там, в одиночестве, развернула записку.

Там была всего одна строчка. Но почерк — знакомый до боли. Настолько знакомый, что горло перехватило от нахлынувших чувств, перед глазами на миг потемнело и буквы запрыгали.

Солёная капля упала на бумагу, смешалась с чернилами. Но я не плакала, я улыбалась. Счастливо и немножко безумно.

«Мари, я делаю всё, чтобы вернуться к вам!» — перечитала, наверное, раз десять. А потом прижала записку к груди.

Вместо подписи там стояла затейливая буква «М».

Значит, я не так одинока, как думала. Есть люди, которые там, за стенами крепости, борются за меня. Рискуют, передавая записки и устраивая свидания. Такие, как отец Агафангел и мой брат Александр...

Записку отчаянно хотелось оставить себе, держать у сердца, перечитывать снова и снова. Но я прекрасно понимала — нельзя. Слишком пристально за мной следят, слишком цепкий взгляд у Дуняши.

Со вздохом сожаления я порвала её на мелкие кусочки и проглотила, запив водой из кувшина. Бумага царапала горло, но я почти не заметила. Меня переполняла надежда.

«Мари, я делаю всё, чтобы вернуться»...

Вернуться ко мне!

Я поплескала в лицо холодной водой, сжала губы в полоску, чтобы они не выдали моей радости, и с постным видом вернулась в комнату.