51

Карета остановилась у подножия мраморной лестницы. Швейцар распахнул двери, тётушка мягко потянула меня за собой. А я, от волнения забыв про этикет, уставилась на молодую чету, вышедшую нас встречать.

На крыльце стоял высокий худой мужчина с несколько вытянутым лицом и пышными усами, одетый в военный мундир, застёгнутый до самого горла. Рядом, опираясь на его локоть, замерла белокурая женщина лет двадцати пяти, одетая в роскошное, но элегантное вечернее платье. Мне стоило лишь взглянуть ей в лицо, чтобы понять, кто она. Сходство великой княгини Марии Романовой с её отцом не заметил бы только слепой.

— Мари! — воскликнула она, быстрым шагом спускаясь по лестнице. — Дорогая моя Мари, как я счастлива тебя видеть!

Сила обаяния этой молодой женщины была такова, что я забыла про тётушку, про герцога Лейхтенбергского, про других людей, что собрались вокруг, ожидая сигнала хозяйки, чтобы пройти в гостиную. Я порывисто бросилась ей навстречу, мы обнялись, и на моих глазах сами собой выступили слёзы.

— Ах, дорогая моя! — всё повторяла Мария Николаевна, сжимая мои руки.

Я догадывалась, что она хотела сказать. Долгое трудное путешествие и заточение в каземате наложили отпечаток на нежное лицо её подруги.

Впрочем, она не стала задавать вопросов, просто ещё раз обняла меня и повела знакомить с теми, кого, по её мнению, я не знала или просто не помнила.

Тут о смущении пришлось забыть. В светском обществе XIX века смущение — это слабость, позволительная лишь юным девицам да детям. А княгиня Барятинская должна являть собой образец хороших манер, сдержанности и благоразумия.

Лёгкие поклоны дамам, вежливые книксены, плавная, текучая и негромкая речь, заученные французские или немецкие фразы о погоде, пасхальных гуляниях, беременности супруги наследника — я отдала руководство ситуацией телу, понимая, что сама просто потеряюсь в круговороте юбок, ярких галстуков и жилетов.

Между тем гости поднялись в просторную гостиную, устроенную с привычной великой княгине дворцовой роскошью. Кадки с цветущими деревцами наполняли воздух благоуханием, уютные кресла, мягкие стулья, диваны с изящными спинками — всё было выставлено полукругом возле небольшого возвышения с роялем. Рядом сидели музыканты: две скрипки, виолончель, альт, пара флейт, барабаны — в общем, настоящий маленький оркестр.

Мария Николаевна и её супруг уселись на диван, стоящий в центре, а в кресло рядом с великой княгиней настойчиво усадили меня. Я благодарно приняла этот жест. Герцогиня Лейхтенбергская давала понять, что я по-прежнему её подруга, несмотря на все слухи, которые Мишель распространял по столице. Он называл меня сумасшедшей, а великая княгиня обнимала как сестру. Пусть теперь посмотрит на это.

Тётушка села подле меня, имея вид настоящей дуэньи. Дальше кресло занял чопорный старик, кажется граф Шереметьев, потом снова дама.

Людей было много, но все чужие. Я уже потеряла надежду увидеть знакомое лицо, когда краем глаза заметила движение у колонны.

Станислав. В чёрном сюртуке, при шпаге. Без эполетов и орденов. Просто гость.

В висках застучало. Он здесь. Невероятно, но он действительно здесь!

Я быстро опустила глаза, боясь, что кто-то заметит моё состояние.

Так, Маша, дыши ровно. Нельзя так откровенно смотреть на него. Не сейчас. Слишком много лишних глаз и ушей.

Но он тоже заметил меня. Даже не поднимая головы, я почувствовала его взгляд.

Пальцы сами собой сжали веер. К нам кто-то подходил, тётушка что-то говорила, я заученно улыбалась, но не слышала ничего, кроме стука собственного сердца.

Пока сквозь этот шум не пробился голос графа Воронцова, тётушкиного приятеля:

— Позвольте представить вам моего польского друга. Пан Крушинский недавно из Неаполя, как и вы, княгиня.

Я подняла глаза.

Прямо передо мной стоял Станислав. Теперь, когда он был так близко, я заметила, как он осунулся. Лицо выглядело измождённым, под глазами залегли тени, будто он не спал несколько ночей. Но глаза были те же. Светлые, внимательные. Они улыбались, глядя на меня. От уголков к вискам шли тонкие лучики, а взгляд был такой же проникновенный, как в моём сне.

— Княгиня, — Станислав слегка наклонил голову. — Рад видеть вас в добром здравии.

— Благодарю, пан Крушинский, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал вежливо, но равнодушно. — Не ожидала встретить вас здесь.

— Судьба, — сказал он. — Иногда она преподносит сюрпризы.

Его губы чуть дрогнули. Я поняла: это не про судьбу. Это про записку, которую я сумела ему передать. Про то, что он ждал этой встречи так же, как я.

— Вы надолго в Петербурге? — спросила я, чувствуя, как слова застревают в горле.

— Надеюсь, достаточно, — ответил он. — Чтобы уладить все дела.

Он говорил формально, вежливо, как и положено малознакомому господину. Но в его голосе, в том, как он произнёс слово «уладить», мне послышалось другое. Я делаю всё, чтобы мы были вместе.

Граф Воронцов что-то сказал, засмеялся, похлопал Станислава по плечу и направился к другим гостям. А Станислав наклонился, чтобы поцеловать мою руку.

— После третьего танца, — шепнул еле слышно. — Оранжерея.

Я чуть заметно пожала его пальцы. Это всё, что могла под любопытными взглядами тётки, великой княгини и ещё десятка гостей, собравшихся вокруг нас.

Станислав поклонился и отошёл, растворяясь в толпе. Чёрный сюртук, прямая спина. Я продолжала смотреть ему вслед, пока кто-то не коснулся моего локтя.

— Княгиня, вы позволите?

Я повернулась к пожилому графу, который что-то спрашивал о погоде. Вежливо кивнула. Сказала, что вечер чудесен. Что я рада снова быть в Петербурге.

Граф пустился в пространные воспоминания, заговорил о молодости, о весне, о том, как рано в этом году сошёл лёд. Я отвечала. Кивала. Улыбалась.

А сама не могла отвести глаз от места, где скрылся Станислав.

Первый танец. Второй...

Я считала минуты, стараясь выглядеть спокойной. Рядом гости вели тихую беседу, в тишине между музыкальными номерами до меня долетали слова.

— ...конечно, это большое событие для всей Европы, — говорил граф Шувалов. — Гессен-Кассельский дом — древний, уважаемый.

— Император доволен, — добавила княгиня Мария. — Дата свадьбы уже назначена, Александра и Фридрих — прекрасная пара.

Я замерла.

Внутри что-то оборвалось. А потом меня охватило странное, противоречивое чувство. Одновременно и горечь, и облегчение.

Что ж, истории суждено идти своим чередом. Я не спасительница мира и не в моей власти менять чьи-то судьбы. Себя бы спасти.

Но может это и к лучшему.

— Вы слышали, Мари? — спросила герцогиня, заметив, что я смотрю в их сторону.

— Да, ваша светлость, — ответила я, заставляя себя улыбнуться. — Прекрасная новость. Я очень рада за великую княгиню и ее сиятельного жениха.